Если б они были дома, Бриджит искала бы выход из комнаты. Они не дома, и ей не нужно бояться, но она боится. У нее все переворачивается в животе. Она чувствует, как под мышками копятся капли пота. Ей так хочется убежать, что у нее подрагивают колени.

– Ты слышала, как я это сказал, – теперь он говорит очень громко, – слышала ясно и четко, или просто было мгновение, когда тебе подумалось, что я это говорю?

Голос ее тих:

– Я слышала это, Питер.

«Чтобы пришел ответ на мою молитву, может потребоваться чудо».

Он тяжело кивает:

– Ты слышала это?

– Да.

Он угрожающе приподнимает бровь. Смеется коротким горьким смехом. Качает головой.

Ей отчаянно хочется его успокоить, предложить чая, дать ему денег, чтобы он куда-нибудь сходил, включить радио, чтобы отвлечь его, но они в суде. У Бриджит мелькает мысль, что, может быть, ей больше не нужно его успокаивать. Он не придет домой.

И, как будто ощущая, как она выскальзывает из ошейника, он возвышает голос и делает еще одну попытку:

– Тогда могу ли я выразиться так: ты ясно и отчетливо слышала, как я говорю: «Я не знаю, что заставило меня совершать такие поступки»?

Паника Бриджит усиливается. Она потерялась в море сожалеющих протестантов, а ее сын кричит ей, чтобы она отреклась. И все-таки она говорит:

– Я слышала.

Питер сердито смотрит на нее. Бриджит видит в нем тьму, чернее, чем когда-либо. Если он выйдет, то убьет ее.

С ее допросом покончено.

Бриджит спускается с трибуны, ее колени еле гнутся от напряжения. Она не поднимает глаз, когда на цыпочках проходит по деревянному полу мимо сына.

Питер не смотрит на нее. Он берет лист бумаги, чтобы его изучить, и краешек листа дрожит, говоря о его ярости. Бриджит роняет голову на грудь и торопится к выходу.

Сэмюэль стоит за дверью комнаты для свидетелей, и судебный пристав вызывает его для дачи показаний прежде, чем муж и жена успевают друг с другом поговорить. Она проходит мимо него, и Сэмюэль видит ее огорченное лицо. Ему знакомо это выражение. Все прошло плохо. Он укоризненно ощетинивается.

Сэмюэль занимает место на трибуне и все отрицает. Признания определенно подделаны Манси, который ненавидит Питера и тащит его на допрос каждый раз, когда роняют булавку в Южном Ланаркшире. Питер не покидал дом ни разу, когда были совершены все те преступления, Сэмюэль прекрасно это помнит. Манси непрерывно травит Питера. Питер был дома в ту ночь, когда убили Энн Найлендс, и в ночь гибели Уоттов – тоже. Полиция пытается арестовать его уже целую вечность. Инспектор Гудолл из города – идиот. После каждого из тех убийств Уильям Манси приходил к ним домой с некомпетентным обыском. Копы Южного Ланаркшира регулярно признавались Сэмюэлю: они знают, что Питер невиновен. Они здесь только для того, чтобы ублажить своего босса. У старика Манси пунктик насчет Питера – потому, что тот такой умный.

Сэмюэль говорит об одном из ордеров на обыск, касающемся убийства Уоттов, и лорд Кэмерон перебивает, чтобы спросить:

– Разве этот конкретный ордер, касающийся убийства Уоттов, не имеет отношения также и к убийству Энн Найлендс?

Сэмюэль не может припомнить.

Лорд Кэмерон ему не верит.

– Полагаю, как раз это засело бы у вас в голове, если у вас побывала полиция с ордерами за убийства.

Ну, Сэмюэль не может припомнить точно.

По подсказке Питера он вспоминает, что, когда ему показали ордер, он был без очков и прочитал бумагу вроде как второпях.

Лорд Кэмерон спрашивает, почему он заявил, что перчатки из овчины достались ему от кузена из Америки, в то время как их подарил Питер? Сэмюэль отвечает, что волновался и не знает, почему он солгал.