– Вы заплатили кому-нибудь, чтобы он убил за вас вашу семью?

Уотт глядит на Питера, пытаясь что-то прочесть по его лицу.

– Нет, – тяжело говорит он. – Не просил.

– Таково ваше заявление?

Уотт медленно кивает:

– Таково мое заявление.

Мануэль смотрит ему в глаза и делает глубокий вдох. Уотт думает, что он собирается закричать. Он собирается предать свою мать. Он собирается сделать так, чтобы ее изнасиловали и убили.

Уотт готовится к худшему.

– Это все, мистер Уотт. Вы можете покинуть трибуну.

Мануэль и Уотт смотрят друг на друга. Он не делает этого. Он не будет этого делать.

То была их последняя встреча. На мгновение они снова оказываются в машине рядом с домом Мануэля в Биркеншоу и хихикают в темноте зимнего утра. Уотт чувствует тепло чашки чая холодными кончиками пальцев. Мануэль чувствует, как съеденное подступает к горлу, как будто его сейчас стошнит. Уотт видит, как Бриджит Мануэль мимолетно поднимается из тени гостиной Мануэля и снова падает, проглоченная темнотой.

Диков и Маккей сидят, откинувшись на спинки стульев.

Мануэль спас жизнь своей матери.

Питеру и Уильяму грустно, что это должен был быть он. С самого начала все должно было закончиться здесь.

Глава 20

Вторник, 27 мая 1958 года

Это – финал. Питер Мануэль собирается давать показания в свою пользу. Он встает, расстегивает пиджак и почти взбегает на свидетельскую трибуну. Поворачивается лицом к суду. Люди на балконе, юристы, газетчики не спускают с него глаз. В отличие от большинства свидетелей, он не отводит взгляд, а сам пристально смотрит на них. Он возбужден. Он долго ждал этого момента.

Теперь они должны узнать, каков он на самом деле.

Джон Уэйн Гейси хотел написать свою историю. Тед Банди хотел быть писателем и представлял себя в суде. Карл Панцрам написал свою автобиографию и представлял себя в суде. Панцрам проплыл по миру, насилуя и убивая мужчин и мальчиков, проплыл с полной командой по Конго из Лобито-бэй и вернулся один, но насытившийся. Когда Панцраму не нравились показания свидетелей в суде, он пристально смотрел на них и проводил пальцем по горлу. Питер Мануэль написал роман. Всю его жизнь люди отмечали, как сильно ему нравится рассказывать истории. Даже давно, в Борстале, видели, как ему нравится рассказывать истории.

Ну, начали! У него никогда не будет бо́льшей аудитории, и такой проницательной. Здесь сидят настоящие писатели: журналисты, газетчики, романисты. Здесь Комптон Маккензи. Он читал Ломброзо. Он отмечает, что в Мануэле, вероятно, есть примесь испанской или сицилийской крови. Такие люди увидят то, что не могут видеть журналисты. Они увидят Другого Возможного Питера.

Мануэль сперва говорит так быстро, что лорд Кэмерон просит его сжалиться над стенографистом. Питер любезно улыбается, глядя сверху вниз на человека, который записывает каждое его слово для протокола, и начинает говорить медленнее.

Он говорит шесть часов, почти не заглядывая в записи.

О каждом отдельном убийстве Мануэль рассказывает историю. Рассказывая, он вспоминает свидетельские показания, слово за словом, инсценирует маленькие эпизоды, пересказывает диалоги. Иногда, чтобы начать новую главу, он читает детали отдельного обвинения, прежде чем перейти к открытому против него делу.

В пользу защиты – его уверенное изложение, тот факт, что он обвиняется в ужасающих преступлениях, но просто стоит здесь – ноги, волосы, пиджак – и говорит и ведет себя как нормальный человек. Ведь не мог же он совершить те ужасные поступки, верно? Но, с другой стороны, кто мог? Ну, кто-то же это сделал…

Против него почти все, что говорит Мануэль, как он ведет себя и что он подразумевает. Десять минут шестичасового монолога – и все в зале суда понимают, что Мануэль совершил катастрофическую ошибку: он не должен был говорить.