— Меня? — удивилась Катя.

   — Ну... Не совсем вас. Извините, я не должна так говорить, мы совсем незнакомы.

   — А я вас знаю. Вы — мадемуазель Шебеко.

   — Вы угадали, княжна.

   — Ну так зачем чиниться. Давайте просто: Варя — Катя. Ладно?

   — Ладно, Катя.

   — И на «ты» — хочешь?

   — Хочу, Катя.

   — Забавная ты, Варя.

   — Я не забавная, я просто старше вас. Тебя... Старшие всегда кажутся забавными.

   — Ой, ну ты просто как мой брат — тоже всё меня за девочку почитает.

   — А ты уже... — Варя многозначительно замолчала. Видя, что Катя вспыхнула, добавила миролюбиво: — Не сердись, но это все знают.

   —  Что знают? — Катя отодвинулась от неё.

   — То самое. Из-за чего вокруг тебя... Никто не осмеливается. Боятся твоего покровителя. — Катя уставилась в мол. Ты не сердись на меня.

   — Я не сержусь. Я просто...

   — Я понимаю, я очень хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Когда такое — и счастье, и тайна — распирает грудь, хочется с кем-то поделиться, но страшно, нельзя, и оттого счастье кажется неполным, чего-то в нём не хватает сочувствия ли, зависти ли, понимания, наконец, и вдеть человека, которому можно доверить эту тайну, и не видишь его, боишься ошибиться, а когда он вдруг появляется подле, пугаешься его и хочешь бежать, и ругаешь себя, что позволяешь ему быть фамильярным с тобой, и не знаешь, как сделать, чтоб тот человек забыл твою доверчивость — не в словах, нет, во взгляде, в мыслях, которые можно прочесть... Так?

Катя долго молчала, потом тихо спросила:

   — Откуда вы знаете всё?

   — Я же сказала, я старше, Катенька. Много старше. Тебе двадцать? На семь лет. Я всё это уже давно прошла, не ты первая, не ты последняя.

   — Прошла?

   — А ты думаешь то, что с тобой случилось... никогда ни с кем?..

   — И ты тоже? — Катя вдруг ахнула. — С ним?! — шёпотом, почти беззвучно спросила она.

   — С ним? — Варя рассмеялась. — Ну ты, право, дитя. Успокойся, нет, не с ним. Но царская семья большая. Милостей на всех хватает.

   — Варя...

   — Да?

   — А говорят... Я слышала, что он... раньше... Даже моя родственница дальняя — Александра Сергеевна Долгорукова... Это правда?

   — А тебе как лучше? Чтоб правда? Или чтоб неправда?

   — Как это — как лучше?

   — Ну чего ты хочешь больше: быть спокойной или, напротив, горячиться ревностью.

   — Я не знаю. Я как-то не думала. Ревность? Нет, я боюсь, я не хочу.

   — Ну вот и решили, и, значит, не было ничего. Ты единственная. Кроме, конечно... — она многозначительно замолчала.

   — Она... Мне сказали, меня назначают её фрейлиной.

   — Да? И тебя тоже? Поздравляю.

   — Почему тоже?

   — Да так, не обращай внимания. Мы же решили — ничего не было.