— Я с отцом говорю, а не с Государем. И о мама, а не об императрице. И считаю, что па не должен сегодня уезжать... Саша, — обратилась она к брату, — скажи.

Наследник уклончиво пожал плечами.

   — Как па сам считает.

   — Я поеду, а утром вернусь, — решил Александр.

   — Не знаю, я бы не смогла дышать свежим воздухом, — ни к кому не обращаясь, заметила Мария Александровна, — зная, что мама почти никак не дышит.

Александр сердито посмотрел на неё и вышел.

— Правда, меня, — добавила она, — никто там не ждёт...

21 мая 1880 года. Царское Село.

   — Ты останешься у меня сегодня? — спросил Александр Катю. Она была в его спальне.

   — А дети не приедут?

   — Нет, они там остались.

   — Ей не лучше? — она взглянула на Александра. Он покачал головой. — Так, может, тебе тоже надо было там остаться? Ты же потом корить себя будешь. И меня.

   — Ну что ты, Катя.

   — Человек всегда ищет виноватого, когда сам виноват.

   — Но сегодня не такое опасное положение. Боткин обещал спокойную ночь. Давай ложиться...

22 мая 1880 года. Царское Село.

Александр и Катя спали. Вдруг Александр, не проснувшись толком, рывком сел в постели, словно его что-то испугало.

   — Что случилось? — сонно спросила Катя.

   — Не знаю, — сказал он. — Но что-то случилось. Я еду...

Спустя некоторое время. Зимний.

Александр стремительно шёл через анфиладу дворцовых комнат. Лакеи почтительно открывали перед ним дверь за дверью. Наконец он вошёл в апартаменты императрицы и увидел всю семью. Все были заплаканы и смотрели на него с немым укором.

В этот же вечер. Придворная церковь.

Горели свечи. Пел хор. Александр в чёрной повязке на рукаве стоял на коленях, молился и плакал. Немного сзади него стоял Константин.

Чуть повернув голову назад, Александр сказал брату:

   — Я виноват перед ней, виноват... Как я перед ней виноват. Простит ли Бог меня? Она простила, простит ли Он? А если нет, если захочет наказать, то меня одного. Катя ни в чём не виновата, ты же знаешь. Это я увлёк её, это я обещал жениться, я сделал её матерью моих детей, я лишил её нормальной жизни, я поселил её в заточении, сладком, быть может, но в заточении... Я навязал ей свою волю. Я старше её на тридцать лет, и я один должен нести ответ за всё. Говорю это не только тебе, но и Ему, если Он меня слышит, если не отвернулся совсем.

   — Да не казни ты себя так... Конечно, изменять жене — грех, великий грех. Но любить — истово, до потери рассудка, столько лет, против всех приличий, ни о чём больше не помышляя — разве так любить не Богова милость? Так что же больше: милость или грех?

Александр словно и не слышал его.

   — Нет, нет, я знаю, кара за грех мой должна быть, и она приближается всё, я преступил и готов заплатить, но об одном молю: не сразу, не теперь, дай ещё несколько лет, ну хоть бы год — обвенчаться, узаконить её и детей, а тогда уж...

29 мая 1880 года. На берегу залива.

Пять человек стояли на песке у самой воды.

   — Он ездит в одни и те же места, — чертил на песке план Желябов.