— Хватит, хватит и этого, — перебил его Александр. — Нам только парламента не хватало.

   — Но в других странах...

   — Ты же не в другой стране живёшь, Михаил Тариелович, а в России. И здесь эти нововведения знаешь, как называют? Дьявольским измышлением.

   — Знаю, Ваше величество. Я даже знаю, чьё это измышление — господина Победоносцева.

   — Да, но не просто частного лица, а обер-прокурора Святейшего синода.

   — Он был воспитатель наследника.

   — Потому я и хочу, чтоб твоя комиссия собиралась под началом цесаревича. Этим мы уменьшим его влияние. Словом, езжай и приступай к докладу.

29 августа 1880 года. Ливадийский дворец. Кабинет Александра.

Александр говорил с Адлербергом.

   — Саша, я хочу поручить тебе важную для меня миссию. И не надо говорить, что я надеюсь не только на твоё усердие, но и на скромность.

   — Вашему величеству совершенно излишне напоминать мне об этом.

   — Не обижайся, я не сомневаюсь в тебе, но вслух говорю то, что думаю, из-за того лишь, что хочу подчеркнуть важность моего поручения. — Он взял со стола конверт, запечатанный его личной печатью. — Здесь процентные бумаги и их опись. На сумму... — он взглянул на бумагу, лежащую на столе, — три миллиона триста две тысячи девятьсот семьдесят рублей. Это часть моего капитала, который я разделил в равных долях между всеми моими детьми. Положи их в государственный банк от моего имени. Как сделаешь это, телеграфируй, я тотчас же составлю завещание на них, в котором укажу, что они являются собственностью Екатерины Михайловны и наших с ней детей и что она вольна ими распоряжаться и при моей жизни, и после моей смерти. Завещание это я передам наследнику. Следовательно, знать об этом будут два человека. И в случае чего... — он протянул ему конверт. — Езжай. И сразу телеграфируй.

30 августа 1880 года. Купе поезда.

Лорис-Меликов и Адлерберг возвращались в столицу.

   — А скажите, Михаил Тариелович, — Адлерберг помешивал ложечкой чай в стакане, — коль посчитаете меня достойным вашего доверия... Зачем вы всего этого добиваетесь — всех этих ваших реформ? Что это лично вам принесёт? Вы можете быть со мной совершенно откровенным, я в ваши игры не играю, моих интересов тут нет — слишком ленив, да мне хватает и той роли, что Государь мне определил: его друга и его министра... Но вы, что вами движет?

Лорис-Меликов помолчал, отпил чаю из стакана, посмотрел на свет через него, потом сказал, словно себе отвечая, а не собеседнику:

   — Когда я штурмовал Карс, я знал, что кроме меня его взять некому.

   — Но к необходимости реформ ныне склоняются многие — и Константин Николаевич, и Валуев, да и Милютин. Валуев, кстати, предлагал свой проект... дай Бог память... ещё аж в шестьдесят третьем году.

   — Ну так ведь ничего не вышло. А прошло сколько — семнадцать лет.

   — Но вы же знаете, что это были за годы.

   — А что это были за годы? Очень благоприятные для развития успеха. После отмены крепостного права, после такого прорыва... Только и развивай успех, не давая противнику окопаться, прийти в себя, перестроить порядки...

   — Вы прямо как на театре военных действий рассуждаете.

   — Я военный, Александр Владимирович, и привык так рассуждать.