— Я военный, Александр Владимирович, и привык так рассуждать. Да честно сказать, я гляжу, и в частной жизни действуют те же правила: куй железо, пока горячо. А Государь наш сам остыл, да и делу реформ дал остыть. А тут уж все эти ваши Катковы, Победоносцевы и прочая, и прочая пришли в себя да ещё склонили наследника стать под их знамёна.

   — Ваши... Уж не числите вы и меня, любезный Михаил Тариелович, в стане врагов ваших?

   — Отнюдь, Александр Владимирович. Я говорю «ваши» в том смысле, что они принадлежат к вашему кругу.

   — Так нынче и вы к нему принадлежите, и, может, более других.

   — Давно ли? Года ещё нет. Я человек со стороны, и, признаться, чувствую это ежедневно. К тому же многие не упускают случая напомнить мне об этом.

   — Ну да полноте, генерал.

   — Да я и не пеняю им. В этом-то моя и сила, коль она есть. Я не связан дружбами, службами, словом, старыми отношениями и имею от этого больше свободы манёвра. И коль Бог даст, и я смогу добиться успеха, это будет мой успех, лично мой.

   — Э, да вы, генерал, я гляжу, тщеславны, как юнкер. Браво!

   — Вы думаете, только солдат плох, коль не хочет стать генералом? И генерал плох, коль не мечтает о... — Лорис-Меликов задумался.

   — О чём же? Ваша власть и так ныне почти безгранична.

   — Она временная и подчинена всецело монаршей воле. Да мне она и не нужна, признаться. Речь идёт не о моей власти, а о власти, опирающейся на мнение общества. Такой власти на Руси не было после Новгородского веча, и коль скоро мне удастся поспособствовать этому — это и будет мой второй Карс. Это и будет моё тщеславие, как вы изволили заметить.

   — Н-да... ну что ж, дай вам Бог. Знаете, я даже жалею, что не могу встать под ваш штандарт — моё положение слишком скромно.

   — Зато более надёжно. Вы пятьдесят лет идёте вслед за Государем, меня же судьба приблизила к нему только что. Вы связаны с ним прошлым, которое уже не отнять, я же — лишь будущим, и то — если оно у нас обоих будет...

31 октября 1880 года. Ливадия.

Александр и Катя ехали в открытой коляске.

— Мне перед отъездом принесли телеграмму от Лориса, — Александр достал её из кармана и стал читать. — «Прошу доложить Его величеству, что исполнение в столице приговора одновременно над всеми осуждёнными произвело бы крайне тягостное впечатление...» И так далее.

   — И что он предлагает?

   — Ограничиться казнью двоих, а двоих помиловать.

   — Ты послушаешь его?

   — А ты как считаешь?

   — Я думаю, он прав. Тебе теперь надо считаться с мнением общества. Коль получится то, что ты замыслил... о нас...

4 ноября 1880 года. Набережная у Петропавловской крепости.

Михайлов ждал на набережной, курил. Подбежала запыхавшаяся Перовская.

   — Ну что?

   — Казнили.

   — Обоих? — Она кивнула. — Значит, всё-таки отказал, не помиловал. Что ж, ему это не пройдёт даром. Мы полгода молчали, но он нарушил перемирие.

   — Но двоих-то он помиловал.

   — А эти двое — не люди? — Он загасил папиросу и жёстко сказал: — Теперь с ним надо покончить.