Люка посмотрел на него с сомнением.

— Согласитесь, что маяк — объект значительной высоты и тоже связан с понятием «свет». Исходя из этой логики, записка может намекать и на вас.

На мгновение брови писателя сдвинулись, но он туг же разразился хохотом, громким и заразительным.

— Прямое попадание! — И Риан отошел от них, не переставая смеяться.

Мари с упреком заметила:

— Риан — единственный в Ландах, кто хоть немного нам помогает, странный у вас способ поощрения за эту поддержку.

— Думаю, он это делает не совсем бескорыстно. Писатель живет в двух шагах от Ти Керна, знаком с местными легендами, он приехал на остров за несколько недель до первого убийства, к тому же он всегда рядом в роли великодушного избавителя, когда вам грозит опасность.

— Вы упускаете существенную деталь: в ночь убийства Жильдаса он находился в камере.

— Не исключено, что у него были сообщники.

— Не исключено, что вы заблуждаетесь.

— Читали его книжку? Не бог весть какой детектив, но интрига закручена лихо.

— Писатель, ставший убийцей? — На лице Мари появилось насмешливое выражение. — Чаще бывает наоборот. А мне Риан нравится.

«Еще одна причина, чтобы попросить Морино копнуть поглубже», — подумал Ферсен.

Часом позже паром причалил к берегу. Первой, как только положили сходни, спустилась Ивонна Ле Биан. Люка не мог сдержать возмущения.

— К черту срок давности! — процедил он сквозь зубы, — Даже совершенное сорок лет назад убийство остается убийством. Жаль, что ей удалось так удачно выпутаться!

— Она еще за это заплатит, — сказала Мари.

Словно в подтверждение ее слов, при появлении детоубийцы на пристани установилась мертвая тишина. Все замерли, обратив взгляды в ее сторону. Когда она проходила мимо, старухи крестились, а беременная женщина теснее прижала к себе детей. Люди тихо переговаривались на бретонском, часто упоминая имя Керридвен — двойной луны, одновременно и богини, и демона.

Ивонну никто не встречал, но случись такое прежде, разумеется, нашлись бы охотники подбросить ее до дома.

Теперь же она шла в одиночестве и пешком.

Подобный прием ожидал ее и на фабрике. Когда она проходила по цехам, каждый ее шаг сопровождался приглушенным шепотом.

Ивонна поднялась на несколько ступенек и обернулась, обращаясь ко всем:

— Никто, кроме Бога, не вправе меня судить, а Бог давно простил мне этот грех! — Глаза ее пронзали каждого работника, каждую работницу. — Не пожелаю ни одной матери столкнуться с тем страшным выбором, который мне пришлось сделать: либо сохранить детям жизнь, видя, как с каждой минутой множатся их страдания, либо освободить, даруя им вечный покой. Мне, чтобы решить, понадобилось шесть дней, шесть бесконечных дней и шесть бессонных ночей. То, что я совершила, я совершила из любви к ним, вот почему старик Перек согласился закрыть на это глаза. Я никому не говорила о том, что сделала, даже в собственной семье, из страха, что меня не поймут и возненавидят. Теперь вы знаете правду. Те, у кого возникнут проблемы морального характера, могут уволиться, — закончила она. — Немедленно!

Она выдержала направленные на нее взгляды, которые люди мало-помалу отводили в сторону. Ни один не шевельнулся. Ивонна продолжила подниматься по лестнице к своему кабинету, на краткий миг задержалась возле дочери, звонко расцеловав ее в обе щеки, и скрылась за дверью. Тронутая речью матери, Гвен не сразу пришла в себя, потом строго прикрикнула на работников:

— Чего вы ждете? За работу, живо!

Она собиралась войти в свой кабинет, но ее задержал Филипп.