– Народ волнуется, – произнес вдруг Патрик. – Этот новый парламентский акт.

Фрэнк с удивлением посмотрел на него. Взгляд Патрика был осмысленным и встревоженным. Такое случалось: кто-нибудь молча таскается неделями, а потом выдает нечто разумное, и ты понимаешь, что под этой оболочкой прячется настоящий человек.

– Бедный старина Джек, – продолжил Патрик. – У него пунктик насчет стерилизации. Его ведь упрятали сюда в семнадцать лет за то, что он переспал с сестрой. Вы это знали?

– Нет. И он с тех пор здесь?

– Ага.

Патрик резко потерял интерес к разговору и принялся гонять по тарелке кусок похожей на резину печенки.

Фрэнк услышал, что и другие пациенты говорят про депортацию евреев из городов. Очевидно, по телевизору было сделано объявление, и все пошли в рекреацию смотреть обращение Мосли. Спокойные объяснения лидера фашистов по поводу последнего и худшего из их преступлений только усугубили нараставшее во Фрэнке чувство страха. Потом началось вялое обсуждение. Одни говорили, что давно пора, другие находили это жестоким, но большинству явно не было дела до депортации. Фрэнк прокрался обратно в «тихую палату» и стал расхаживать взад-вперед. Он чувствовал себя хуже, чем когда-либо, так, словно по коже ползали муравьи. Не принять ли таблетку, подумал он, но все же не стал. Нужно сохранить способность к размышлению. Фрэнк часто дышал, пребывая на грани паники, в голове царило смятение. Был ли тот полицейский немцем? Состоит ли он в сговоре с Беном и Дэвидом? Если так, что у них на уме?

Той ночью в палате он, как и другие больные, принял обычную двойную дозу ларгактила, чтобы уснуть. Но ближе к утру проснулся. Вокруг храпели пациенты, дежурный санитар читал за столом, освещенным лампой. Фрэнк снова подумал про самоубийство. Если он умрет, хранимый им секрет никогда не всплывет и он не будет в ответе за ужасные вещи, которые могут воспоследовать. «Мне нужно оставить их с носом, – подумал он. – Вся эта боль, весь страх останутся позади, да и в любом случае у меня нет будущего, кроме существования в таком вот месте. А если меня схватят немцы…»

Начинался новый день: встать с кровати, одеться, пойти на завтрак. На дежурстве снова был Сэм. После завтрака пациенты вернулись в холл – получать таблетки. Фрэнк принял свою из рук Сэма и снова притворился, что проглотил ее.

– Доктор Уилсон хочет встретиться с тобой в десять, Манкастер, – сказал Сэм. – Оставайся в палате.

В приступе паники Фрэнк едва не сглотнул таблетку.

– А зачем? – пролепетал он.

– Не знаю. У него спроси.

В рекреации пациенты собрались вокруг телевизора: в девять показывали программу, посвященную оздоровительной гимнастике – в те дни весь мир сходил с ума по ней. Фрэнк слышал, как больные возбужденно переговариваются: крутили анонс передачи, где обещали показать сюжет про летние лагеря отдыха Батлина, с полуголыми девушками, делающими упражнения на гибкость и растяжку. Мужчины, многие из которых годами не видели женщин, улыбались в предвкушении, рассаживаясь перед экраном.

Фрэнк вернулся в «тихую палату» и прикрыл за собой дверь, почти до конца. На улице снова сгустился туман, в окне виднелись только окутанные серые пологом смутные очертания. Что понадобилось Уилсону? Не начало ли это шоковой терапии? Или он сообщит, что полиция намерена его забрать? Фрэнк стоял и разглядывал большую картину на противоположной стене. «Охота на оленя». Отчаянная идея осенила его. Он неверными шагами подошел к картине. Та была очень тяжелой, Фрэнку, с его покалеченной правой рукой, пришлось нелегко снять ее, даже притом, что он подтащил громоздкое кресло, но он справился.