Фрэнк уставился на него. Снова мелькнула мысль: «Я не хочу умирать». Но он делает это не по своей прихоти, а для того, чтобы навеки похоронить вместе с собой ужасную тайну. Он потянулся, ухватился за крюк обеими руками и повис на нем всем весом. Крюк не шевельнулся. Фрэнк отошел, снова выглянул в окно, сделал несколько продолжительных, глубоких вдохов, спрашивая себя, верно ли он истолковал события вчерашнего дня. Насколько помнилось, Дэвид и Джефф не любили нацистов наравне с ним. Но он больше десяти лет не виделся с Дэвидом. За это время многое могло перемениться. Вдруг старые друзья и полицейские действуют заодно, пытаясь выведать секрет. Фрэнк отдавал себе отчет, что он расколется, стоит по-настоящему нажать на него. Подумав о тех вещах, которые, по слухам, творили немцы, чтобы развязать людям язык, он зажмурился. И вдруг вспомнил об отце, погибшем в бою. Если он совершит задуманное, то тоже умрет как герой. Снаружи доносился похабный хохот. Фрэнк шагнул к крюку. Кровь шумела в ушах. Очень скоро за ним придут и отведут к доктору Уилсону. Фрэнк торопливо снял куртку, потом мятую рубаху, из которой соорудил своего рода толстую веревку. Это оказалось нелегко, но в результате получилась примитивная петля. В одном жилете он взобрался на кресло и привязал конец веревки к петле. Теперь Фрэнк решился окончательно, как солдат, готовый выпрыгнуть из окопа. Стоя на кресле, он надел самодельную петлю на шею и подогнул ноги, чтобы веревка натянулась. Та выдержала его вес. Затем он прыгнул.

Глава 24

Следующим утром Дэвид, как обычно, пошел на работу. По-прежнему стоял мороз, небо затянули свинцовые тучи, днем обещали туман. Было странно после всего, что случилось с пятницы, идти вот так к станции и ловить ранний понедельничный поезд вместе с другими пассажирами.

В воскресенье вечером, прослушав новости про евреев, Дэвид и Сара сидели в зале, погруженные в гнетущее, угрюмое молчание. Сара порывалась позвонить мужу миссис Темплман, но знала, что этого делать нельзя, – по идее, ей не полагалось даже знать о смерти подруги. Оба вздрогнули, когда зазвонил телефон, – это снова была Айрин: спрашивала, как там дядя Тед, и интересовалась семейными приготовлениями к Рождеству. Сара сидела на твердом стуле у телефонного столика и выглядела утомленной от необходимости поддерживать нормальный с виду разговор; она прикуривала следующую сигарету от окурка предыдущей. После телевизионного обращения оба супруга дымили как паровозы, в воздухе стоял густой смрад. Судя по репликам жены, Айрин завела разговор про евреев. В голосе Сары прорезалось негодование. «Как ты можешь говорить, что им удобно, – после того как бедолаг выгнали из своих домов и погнали под охраной, они наверняка перепуганы…» Спустя какое-то время она устало добавила: «Айрин, думаю, больше нет смысла это обсуждать» – и со стуком положила трубку на рычаг.

– Если ей хотелось утвердиться в своем мнении, то она обратилась не в ту лавочку, черт побери!

– Будь осторожнее с ней. Не забывай про приятелей Стива из числа чернорубашечников.

– Да пошли они все к черту! – отрезала Сара.

Дэвид был в какой-то мере рад, что она разозлилась: ее сильный характер проявил себя, пусть даже муж казался ей холодным и чересчур осторожным. Она вернулась на диван. Оба сидели, смотрели на черный экран и курили сигареты одну за другой, в страхе, что снова зазвонит телефон или, того хуже, раздастся стук в дверь.

На следующее утро они встали с красными от недосыпания глазами, но все-таки тяжело поднялись с постели и погрузились в привычную рутину.