Здесь, как он знал, размещались камеры для жестоких допросов с применением физических мер воздействия, но имелись и комнаты вроде тех, где полицейские беседуют с подозреваемыми в британских телесериалах, таких как «Сержант Диксон». Он отвел Сару в одну из этих комнат. Тут были привинченный к полу стол, несколько жестких стульев, на выкрашенной в зеленый цвет стене висел телефон. Гюнтер сказал, что оставит ее на время, и спросил, не желает ли она чаю. Сара замотала головой. Со времени выхода из дома она не говорила. Гюнтер закрыл за собой дверь и прошел в дальний конец коридора, мимо других запертых камер, туда, где коренастый молодой гестаповец лет двадцати пяти читал германский армейский журнал «Сигнал». На обложке группа немецких солдат сидела на краю витиевато украшенного фонтана и разговаривала с девицами. «Радости службы в Риме». Гюнтер кивнул в сторону телефона:

– Соедините меня, пожалуйста, с штандартенфюрером Гесслером.

Гюнтер смотрел, как солдат набирает номер. Когда Гюнтер позвонил Гесслеру и сообщил о бегстве Фицджеральда, тот прямо-таки взбесился от гнева. Штандартенфюрер сообщил, что до сих пор не получил разрешения взять Манкастера.

– Это превращается в самый большой долбаный бардак за всю историю, – бессильно орал он в трубку.

Солдат передал телефон Гюнтеру. Тот доложил Гесслеру, что жена Фицджеральда доставлена, и повесил трубку.

– Скоро придет, – сообщил он солдату, который проворно сунул «Сигнал» в ящик стола и достал стопку бланков.

– Какая сейчас обстановка? – спросил Гюнтер. – Я слышал, что взяли нескольких немецких евреев.

Юнец наморщил нос:

– Куски дерьма, решившие, что смогут спрятаться в большой отхожей яме.

– Ничему не учатся, – кивнул Гюнтер.

Спустя несколько минут пришел Гесслер с тонкой папкой в руках. Гюнтер отметил, каким уставшим выглядит штандартенфюрер: с красными глазами, небритый – совершенная противоположность человеку с уверенными манерами школьного учителя, каким он был при первой их встрече. И тем не менее он управлял тут всем, держал в руках все нити. Молодой гестаповец вытянулся в струнку и отдал честь.

– Где она? – обратился Гесслер к Гюнтеру.

Гюнтер подвел его к камере Сары и отвел в сторону крышку потайного глазка в металлической двери. Гесслер наклонился и посмотрел, потом выпрямился.

– Вы уже начали ее допрашивать?

– В машине она не хотела ничего говорить, заявила, что требует адвоката. – Гесслер хохотнул. Гюнтер улыбнулся, потом продолжил: – Я решил оставить ее на несколько минут, пусть осознает реальность.

– Просто сидит и смотрит в никуда. – Гесслер задумался. – Знаете, сегодня вечером здесь будет доктор Цандер. Можете показать ей кое-что из его работы. Это быстро развяжет ей язык.

– При всем уважении, герр штандартенфюрер, я бы для начала попробовал немного поиграть в «вопрос-ответ». Мне не составит труда понять, проходила ли она подготовку для участия в допросе. Если нет, значит она не работает вместе с мужем. А если да…

– Мы сразу передадим ее Цандеру. – Гесслер постучал пальцем по наручным часам. – Времени мало.

– Допрос – это искусство, – заявил Гюнтер.

– А еще наука, – буркнул Гесслер. – Отрасль медицины.

Гюнтер знал, что пытки иногда необходимы, видел, как их применяют в учебных фильмах и на допросах, но никогда не получал от них удовольствия. В будущем, когда враги Германии будут разгромлены, необходимость в пытках отпадет, но до этого дня, как он понимал, еще далеко.

Гесслер передал ему тонкую папку:

– Вот все, что нам удалось нарыть на нее. Не густо. По большей части взято из досье, заведенного особой службой на ее отца.