– Я знаю. Просто пошутил.

Фрэнк надул губы.

– Я не хочу снова встречаться с братом, – заявил он. – Надеюсь, они не решат, как это… ну, убрать меня, из-за того что я слишком много знаю. Или упрятать меня обратно в психушку.

– Нет, приятель. Ты станешь для них героем, сбежавшим от немцев. Может, тебя даже поселят в каком-нибудь уютном солнечном городишке в Калифорнии.

Но Фрэнк знал, что Бен, как и он сам, плохо представляет, что сделают с ним американцы.

– Я хотел умереть… раньше. Но теперь думаю, что хотел бы жить, если получится. Только не в клинике.

– Не бойся. Я знаю, там было тяжело. А вот при коммунизме таких суровых условий не будет. Черт, да у людей и причин не будет сходить с ума.

Фрэнк не ответил. Он все больше проникался симпатией к Бену и восхищался им, понимая, на какой риск пошел медбрат ради его спасения, но ему хотелось, чтобы Бен не был так слеп по отношению к коммунизму.

– Теперь, когда этот мерзавец Гитлер помер, – продолжил Бен, – все переменится. Ты только погоди…

Снизу послышались крики, женский голос. Дэвид выкрикнул в ответ: «Нет! Потому что начались притеснения, а я еврей!»

Фрэнк и Бен удивленно переглянулись. Бен присвистнул:

– Вот это поворот, как в книжке. Дэвид – еврей? – Он посмотрел на Фрэнка. – Ты знал?

– Даже не догадывался.

Бен нахмурился:

– Лучше бы они перестали орать друг на друга, это привлекает внимание.

Но криков больше не было, только негромкий шум разговора. Потом внизу хлопнула дверь, и кто-то стал быстро подниматься вверх по лестнице.

– Надо бы им выяснить отношения, – с тревогой произнес Бен. – Нам сегодня на бал отправляться.

Фрэнк не ответил. Странное ощущение, будто его предали, исподволь овладело им; так было и в тот раз, когда он услышал, как Дэвид и Наталия занимаются любовью в доме О’Ши. Дэвид – еврей? Все время их знакомства Дэвид держал это в секрете. Фрэнк обругал сам себя, назвал глупцом: Дэвид вовсе не обязан был исповедоваться перед ним.

– Все думали, что родители Дэвида – ирландцы, – сказал он.

– Должно быть, они были евреями по крови и помалкивали об этом. – Бен вздохнул. – В наши дни люди повсеместно подделывают свои родословные. Сейчас в Шотландии есть районы, оплоты ШНП, где не стоит признаваться в том, что ты англичанин. – Он издал сердитый, скорбный возглас. – Национализм, какой мир мы позволили тебе создать!

– Как странно… Это ощущается… как потрясение. Я думаю, не имеет никакого значения, если человек родился евреем?

– Нет. Многие из лучших коммунистов были евреями. Сам Карл Маркс, к примеру.

– И капиталисты тоже, – заметил Фрэнк с мягкой улыбкой. – Вроде Ротшильдов. Или ученые, как Эйнштейн. Знаешь, идея нацистов насчет сговора между большевиками и еврейским капиталом всегда казалась мне безумной. Каждая из сторон ненавидит систему противника.

– Это потому, что фашистская идеология напрочь лишена смысла, стоит только хорошенько поразмыслить.

– Все лишено смысла, в той или иной степени, – уныло заметил Фрэнк.

Бен серьезно посмотрел на него:

– Ты знал, что Дэвид и Наталия были… Ну, ты видел, когда мы все убегали из дома О’Ши, правда?

– Да, – выдавил Фрэнк. – Видел. Как думаешь, Дэвид сказал жене? Внизу, прямо сейчас?

– Не знаю. Едва ли, иначе они кричали бы и про это тоже. Но мы не можем позволить им расхаживать тут и сыпать искрами, как два фейерверка. Как бы не пришлось мне вмешаться. – Он глянул на Фрэнка. – Ты говоришь об этом с какой-то обидой. Сам-то не запал на Наталию?

Фрэнк печально улыбнулся:

– Нет.