Ибн Тарик снова сверкнул глазами:

– Мне незачем таиться перед магом.

– Если бы ты открылся ему, то был бы дураком, а ты не дурак, – сказал Джим. – Узнав о наших намерениях, ты решил, что мы с Брайеном можем нарушить твои планы, а выяснив, что я маг низкого ранга, рассудил, что справишься со мной без особых хлопот. Когда же тебе не удалось во время перехода через горы втянуть меня в разговор о магии и разузнать о моих способностях, ты устроил так, чтобы нас с Брайеном захватили в плен ассассины. Потом ты предоставил мне еще одну возможность показать себя, когда не воспрепятствовал нашему побегу из Белого дворца.

Ибн Тарик натянуто улыбнулся.

– Но когда мы скрылись из дворца, воспользовавшись одним из простейших магических приемов, ты все же забил тревогу. На твой взгляд, мы узнали слишком много – разведали о потайном ходе. Ты решил, что о нем могут узнать и монголы и тогда они без труда завладеют Белым дворцом. Но скажи мне, зачем нам это надо? Зачем нам, да и Байджу тоже, бежать к монголам из Золотой Орды и рассказывать им о подземном ходе?

– Байджу из Орды, – сказал Хасан.

– Дурак! – вскричал ибн Тарик, уставившись на наставника ассассинов.

Джим посмотрел в глаза Байджу:

– Это правда?

– Нет. – Монгол выдержал взгляд Джима. – Я из Ильского ханства. Я говорил тебе об этом раньше и подумал, раз ты маг, то меня понял.

– Значит, ты специально сказал ибн Тарику, что ты из Орды, – произнес Джим. – И все‑таки ибн Тарик лишился покоя, когда узнал, что тебе стало известно о потайном ходе. Он оберегает Белый дворец от нападения монголов.

Египтянин всплеснул руками:

– Я? Я не чужд дружбы с Хасаном ад‑Димри, но зачем мне оберегать его дворец от нападения монголов? Да и что может сделать один колдун против целой армии?

– Один колдун действительно не справится с целой армией, – сказал Джим. – Но если колдун поддерживает контакты с мамелюками, которые настроены против монголов, это меняет дело.

– Я не поддерживаю контактов с мамелюками, – возразил ибн Тарик, – хотя не отрицаю, среди них у меня есть друзья.

– Думаю, все‑таки поддерживаешь, – сказал Джим. – В тех краях, откуда я родом, таких людей, как ты, называют политиками. Когда я увидел тебя в этой комнате, я задался вопросом, зачем ты говорил с Мюрадом при нас с Брайеном о новом Саладине, который смог бы превратить Египет в империю, да еще упомянул о том, что Мюрад такой же курд, как и Саладин, хотя прекрасно знал, что разговариваешь с сэром Джеффри? Ответ очевиден. Представление, которое ты устроил, предназначалось исключительно для нас с сэром Брайеном. Все было подстроено так, чтобы мы даже не заподозрили, что перед нами сэр Джеффри. В довершение всего ты выпустил на сцену сэра Ренеля. Ты поставил неплохой спектакль, ибн Тарик.

– И когда тебе пришли в голову эти несуразные измышления? – спросил египтянин.

– Я уже сказал: когда увидел тебя в этой комнате. Я смотрел на тебя через щель наверху, из помещения, которое соединяется с домом Мюрада. И все‑таки я думаю, когда ты разыгрывал свой спектакль, ты говорил о создании империи не только потому, что хотел ввести нас с сэром Брайеном в заблуждение.

– И ты решил, что я сам хочу стать вторым Саладином, чтобы во главе египтян пройти с огнем и мечом полмира, как Александр, а потом стенать, что больше некуда направить свои стопы?

– Нет, я так не решил, – резко ответил Джим. – Думаю, твои помыслы более прагматичны.