|
— Зачем дотянул до вечера? Можно было еще до захода солнца все сделать.
— Я с его светлостью на инспекцию ездил! Сама же знаешь!
— Ездил, а меня не взял!
— Ах, так вот оно что… Ты же сама не захотела в бутылку лезть!
— А толку тогда?… Когда я в этом пузырьке, я ничего не чувствую и ничего не вижу.
— Слушай, огонечек, ну не мог же я тебя просто на плечо посадить, верно? Там же люди были! Что они сказали бы, если бы в свите герцога оказался мальчик с саламандрой?
— О тебе и так по всему замку судачат. Сплетней больше, сплетней меньше…
Стар замер. Лопатки его напряглись, обращенная к Агни спина дрогнула.
— Дождешься, огонечек, — пообещал он мрачным голосом. — Водой плесну.
— Увернусь, — пообещала саламандра в ответ.
Стар замолчал. Агни ругала себя за то, что снова завела разговор о сплетнях. Освоить человеческий юмор, сарказм и все такое прочее было делом пары часов, но вот понять, когда и над чем шутить можно, а когда и над чем нельзя… Вроде бы, они эту тему обсудили раз и навсегда и решили больше ее не касаться, ан нет, время от времени все равно проскальзывало. Наверное, Агни просто хотелось побольнее задеть Стара: она действительно сердилась, что он не взял ее с собой на инспекцию, хотя был такой замечательный солнечный денек, и вообще…
Кроме того, когда он сердился, у него действительно мысли становились еще вкусней…
Но не стоит забывать, что люди не саламандры. Если их обижать, они на это реагируют. Это забавно, но ведь у них тогда жизнь становится короче. Агни может видеть это. А ей хочется, чтобы Стар жил долго. Долго-долго. По-возможности, оставаясь Старом, а не превращаясь в какое-то идиотское божество.
Самым трудным было понять, что такое день, а что такое ночь.
Зрение саламандры устроено не так, как человеческое — смотрите, у них и зрачков-то нет. Сплошная синь. Строго говоря, это и не глаза вовсе, а… ну, в общем, много чего. И глаза, и уши, и нос. Потому что кроме глаз и маленькой клыкастой пасти на треугольной мордочке ничего нет.
В общем, как нетрудно догадаться, саламандры света белого не видят. Темной ночи тоже. Зрение у них есть, но все им кажется совсем другим. Так что Агни стоило большого труда понять, почему время от времени люди начинают вести себя как деревья зимой — почти не шевелятся и молчат (ну, во всяком случае, не говорят членораздельно). Единственное различие: люди, в отличие от деревьев, во сне росли. По крайней мере, десятилетние мальчики.
Да, еще трудно было научиться откликаться на собственное имя. У нее ведь сроду имени не было. И привыкнуть к тому, что время так быстро несется мимо — до сих пор Агни время вообще измерять не приходилось. Она просто жила и жила… только иногда становилось холодно и приходилось залезать в деревья, чтобы дождаться тепла. Некоторых саламандр деревья не терпели, выгоняли прочь. Такие сбивались в стаи, но все равно чаще всего в итоге погибали. Агни повезло — то ли она деревья выбирала хорошо (ящерка особенно любила клены: они все были самолюбивые, но в глубине души добрые), то ли умела нравиться, но с ней ни разу такого не случилось. Хотя холодов Агни пережила множество. Может быть, сто. Может быть, двести. Счет — это была еще одна захватывающая штука, которой саламандра научилась от людей. Она очень любила считать — тем более что при желании могла восстановить в памяти все, что угодно, и сосчитать, скажем, количество съеденных ею за всю жизнь мышей — и всякий раз получала немного разный результат.
Определенно, все эти вещи — смена дня и ночи, имена, счет — делали жизнь людей осмысленной. Агни никогда не понимала, зачем им за это цепляться, когда можно просто всласть поноситься по мягкой траве или вздремнуть в каком-нибудь дереве, но мирилась с тем, что им это непременно надо, а то они сходят с ума и постепенно хиреют. |