Бреаннон поднял ключ вверх на вытянутой руке — и тут же, словно по сигналу, полковые трубачи вскинули к губам витые рога. Торжествующий звук поплыл над равниной. Да… Давно надо было уже сдаваться. Зачем тянули бесполезную осаду?…

Я тронул поводья — дальше смотреть мне было ни к чему. Успеть бы отойти подальше, пока солнце не поднялось высоко, и не стало жарко настолько, чтобы боевой доспех казался орудием палача… Я нагоню астролога быстро: ведь я еду на лошади, а он идет пешком. Другое дело, что сперва надо определить, куда он направился.

— Стар…

Не успела моя лошадь повернуться, как я оказался почти лицом к лицу с миледи Сюзанной. Она была верхом, в кольчуге и даже в шлеме — теперь герцогиня уже не шла сама в бой, но часто облачалась в кольчугу перед битвой. Всегда обходила раненых, а многих и врачевала сама. И после битвы часто вместе с герцогом объезжала строй. Это хорошо поднимало боевой дух. В войске герцога все в ней души не чаяли — от последнего латника до лорда Малькольма. Рыцари из благородных называли ее своей прекрасной дамой и клялись ей в верности. Миледи это, кажется, больше забавляло. То, что она делала, она делала в первую очередь ради мужа.

Я заметил, что на щеке герцогини царапина, и удивился. Когда она успела ее получить? Вроде бы вчера, во время разговора в шатре, никаких отметин у нее на лице не было.

Кажется, миледи заметила мое удивление:

— Неловко натянула поводья, поцарапала… — объясняя, она протянула мне руку, жестом, каким подают для поцелуя. Рука была в кожаной перчатке, на тыльной стороне — металлическая нашлепка с гербом Хендриксонов — для украшения, видимо.

— Вы бы осторожнее, миледи… — сказал я.

— Кто бы говорил, Стар, — она усмехалась. — Это я хотела предостеречь тебя: поостерегись. Пожалуйста.

Когда она мне так не говорила?…

Вместо ответа я спросил:

— У вас опять был сон, госпожа?

Она покачала головой.

— Напротив, Малыш. Я давно уже не видела снов. Тот, про погасший фонарь, был последним. Почти месяц назад. Это меня как раз и беспокоит.

Я не знал, что ответить. Меня напугало, что герцогиня назвала меня Малышом. Они с Хендриксоном звали меня так когда-то давно, когда я только пришел к ним. Прозвище было не то чтобы обидным, как мне сначала показалось — скорее грустным. И сейчас герцогиня сказала так неспроста. Она словно бы извинялась передо мной: «Видишь, несмотря на то, что ты малыш и я должна бы опекать тебя, я ничего не могу сделать…»

— Может быть, это просто означает, что будущее еще само не знает, как с нами быть? — весело спросил я. — Если так, моя госпожа, то я уж постараюсь, чтобы его выбор был наилучшим!

— Тогда с богом, Стар, — она тоже улыбнулась.

Ей не требовалось уточнять, с каким богом.

А прямо у ворот замка на переносном алтаре жрицы как раз приносили в жертву молодую козочку — специально, чтобы умилостивить Фрейю. Отсюда козочка казалась смутным белым пятном, но я хорошо знал, что там происходило. Не так уж часто я присутствовал при жертвоприношениях — стараюсь этого не делать по некоторым причинам — но что они из себя представляют, запомнил прекрасно. Почему-то я подумал о Вии Шварценвальде. Не будь она шаманкой, в жертву Фрейе, возможно, решили бы принести ее: чтобы богиня отвела беду от хранимого города.

Я поклонился миледи и щелкнул поводьями. Иллирика послушной рысью тронулась с холма.

Эх, легко говорить о том, что все дороги одинаково хороши, и о том, что судьба непременно сделает лучший из возможных выбор — а уж мы-то ей подскажем! — когда разговариваешь с прекрасной дамой на вершине холма.