Лысый поморщился, и подхватил одной рукой другую, перевязанную тряпицей.

Груда тряпья на дне клетки зашевелилась. Когда из-под него высунулась растрепанная голова, и за черными прядями, закрывающими лицо, сверкнули знакомые темно-зеленые глаза шаманки Вии Шварценвальде, я не испытал удивления. Мне, пожалуй, стало даже смешно. Это надо же! Астролог ее спасал-спасал, я ее отпустил, не расспросив и даже не попробовав привести к Хендриксону, а она тут же вляпалась в приключение. Вот это поистине невезучесть! Интересно, а что она поделывала до того, как оказалась пойманной в Адвенте?…

В тряпье я теперь узнал коричневый гармаш шаманки, пыльный и в паре мест порванный. Сапогов на ней не оказалось — наверное, их следовало поискать в вещевых мешках парочки возничих. Насколько мне помнилось, они были из добротной кожи. Только боязнью ее прежних тюремщиков перед колдовством можно было объяснить то, что их не отобрали еще раньше, в Адвенте.

Насколько я мог заметить, губы у шаманки были разбиты, под левым глазом фонарь… еще удивительно, что не что-то посерьезнее!

Бубна при ней тоже не было видно. Еще бы! Я не я, если он не лежит, разломанный, где-нибудь под кустом. Или тоже обретается в одном из вещевых мешков. Бубен стоит дешевле, чем сапоги, но тоже можно на что-нибудь выменять или продать. И в любом случае, запас карман не тянет.

— Мы раньше с медведем ходили-то, — снова включился лысый, ревниво глядя на своего спутника: видно, надеялся получить еще монету за рассказ. А может просто хотелось похвастаться человеку, который явно не станет отбивать прибыльное дельце. — Да только совсем вырос, лютый стал, и кормить накладно. Собаками затравили. Хотели в лесу ловушку на другую мамку поставить, чтобы, значит, медвежонка нового поймать. А вон как получилось. Ну, оно может, даже лучше! Такого на ярмарках еще не видывали. А там, может, через горы сведем. Говорят, при Главном Храме Вохумана жрецы платят неплохие деньги за диковины всякие…

— А довезете живой-то? — спросил я с веселым безразличием. — Путь неблизкий. Девчонка-то вроде хилая…

Мужики переглянулись.

— На все воля Фрейи-покровительницы… — уклончиво произнес бородатый.

«Не лез бы ты не в свое дело, благородный, — явственно говорил его взгляд. — Мы — люди вольные, тебе не принадлежим. Свою прибыль уж все равно как-нибудь не упустим!»

Взгляд шаманки скользнул по мне равнодушно. Она не просила спасения. Но…

Нет, конечно, я мог проехать мимо, и допустить, чтобы ее и впрямь показывали на ярмарках на потеху праздной толпе, а там на самом деле затравили собаками или продали бы жрецам, которые, говорят, разрезают еще живых существ бронзовыми ножами, чтобы посмотреть, как там бьется у них сердце. Однако… Я сам спасал эту девушку. Я даже перемолвился с ней парой слов. Наконец, я знал, что как бы она ни выглядела, она была человеком, а не гулем.

— А то, может, уступите мне? — я окинул клетку оценивающим взглядом. — Мой сеньор тоже собирает диковины.

Мужики хохотнули, запереглядывались.

— Да как же вы ее допрете-то, господин хороший? Без телеги?

— Вы свяжете, а я перекину ее через седло, — хмыкнул я. — Давайте. Серебрушка.

Они снова переглянулись.

— А откуда мы знаем, — сказал черноволосый, — что на ярмарке мы не соберем больше?… И сколько предложат нам жрецы?

— Вот именно, откуда знаете? — со значением спросил я. — Вдруг там не окажется денежных идиотов, готовых глазеть на вашу диковинку? Или она и впрямь помрет…

Мужики колебались.

— Смотрите, пока предлагаю добром, — я как бы невзначай коснулся мечом на поясе.