От тоски вдруг захотелось завыть. Но тоска — не скорбь. Этот человек погиб не по моей вине — по вине бога. Я был всего лишь вместилищем… и в любом случае мне предстояло расплачиваться за все разом, в самом конце. Я это знал и давно был готов.

Еще я зло подумал, что могу и вернуться в деревню — и пропади все пропадом! Как будто банда каких-то крестьян сможет мне угрожать! К счастью, вовремя опомнился. Может быть, этот приступ гнева был своего рода отрыжкой бога. Еще совсем недавно я побрезговал нападать на двух ублюдков, что схватили шаманку, а вот теперь собирался сразиться с целой деревней. Да уж, образец благоразумия. Как бы я ни был силен, не так уж трудно справиться с одиноким путником, обремененным заботой о больной. Не говоря уже о том, что ребята вполне могут позвать подмогу из соседней деревни. Уболтать их и убедить, что убийца не я, — мало ли что там показалось сумасшедшей?… Ормузд его знает, станут ли они меня слушать. Когда я пытался представить ситуацию в лицах, что-то подсказывало мне, что мой дипломатический дар будет тут бесполезен.

— Спасибо, женщина, — сказал я Хельге.

— Не за что, — в голосе ее звучала горечь. — Убирайтесь, милорд. Убирайтесь… к богам. Я покажу вам, как можно выйти на большак, не возвращаясь в деревню.

— Нет, лучше… — начал я, и тут же осекся. Я собирался сказать ей, что меня не надо провожать на большак, а надо показать мне кратчайший путь через горы — я был уверен, что Гаев отправился именно таким путем — но тут же сообразил, что лошади безвестными тропами вряд ли пройдут. А роскошь бросить Иллирику и черного беса тут я не мог себе позволить: во-первых, этого нельзя было делать, пока Вия находилась без сознания, во-вторых, я не был уверен, что за горами нам удастся быстро разжиться подходящими лошадьми. Уж мне-то как никому другому была известна обстановка в Радужных Княжествах! И в-третьих (и, наверное, в-главных) — бросать Иллирику мне просто отчаянно не хотелось.

Так что пришлось волей-неволей взвалить шаманку на Иллирику, пристегнуть девушку ремнями — провозился я довольно долго, но иначе никак не выходило, — и повести обеих лошадей тропой, указанной Хельгой. Состояние шаманки вызывало у меня опасение, но я решил, что пусть лучше она три часа потрясется на шее лошади, чем ее прирежут в деревне со мной за компанию.

— Выйдете на большак, — сказала Хельга, — а там часа через три уткнетесь в Небендорф. Не промахнетесь. Там даже постоялый двор есть.

— Спасибо, женщина, — сказал я. — Скажи… а тебя деревенские не обвинят в гибели племянника?

— Меня? — она встретилась со мной глазами. — Чтобы у старой женщины хватило силы кинуть здоровенного мужика, да и все внутренности ему о дерево отшибить?… Нет уж, это только какому рыцарю-герою под силу. Или богу.

— Но ты ведь знаешь, что я не бог, — заметил я.

— О да, — безразлично ответила сумасшедшая Хельга. — Пока не бог. Но если бы я не надеялась, что ты меня убьешь, я бы перед тобой на колени упала.

— Даже ты можешь жить, женщина, — сказал я. — Даже ты. И стоило бы тебе воспользоваться своей жизнью!

— Астролог тоже так сказал, — Хельга смотрела на меня почти с ненавистью. — Так. Да. Вот бы он убил тебя! Или ты его.