– Не знаю.

– Виктор, я сейчас сниму ремень.

– Да я не понимаю, о чем ты!

– Убил, да? Все-таки убил.

– Я?

– А с кем я, черт подери, разговариваю? Не прикидывайся дурачком, умоляю!

– Папа, я правда… это…

– Что она тебе сделала, скажи? Ты что, ненормальный?

– Кто она?

– Как это кто? Где она? Ты задушил ее, так? С котом не вышло, но теперь ты добился своего.

Молчание.

– Ты задушил Глупышку?

– Глупышку?

– Я что, ядрена вошь, неясно выражаюсь?! Что тебе сделала эта бедная птица? Сердца у тебя нет?

– Папа, это не я! Я не знаю, что случилось с Глупышкой. Казю говорил, что недавно видел ее издалека. Может, она только ненадолго улетела.

– Казика в это не впутывай.

– Но это не я, говорю же.

– Если узнаю, что ты задушил птицу, ты у меня попляшешь.

Виктор хотел еще что-то сказать, но отец неуклюже поднялся со ступенек и скрылся в доме. Мальчик продолжал сидеть в тишине, прикусив губу.

На лестнице перед ним ползали размытые очертания.

* * *

Ян пробудился от умоляющего крика Фрау Эберль.

Сел на кровати. Дрожащий. Вспотевший. Больше всего ему хотелось исчезнуть. Он посмотрел на Ирену, укрытую одеялом, а потом на валявшуюся в углу сумку, набитую шапками, до отказа набитую гребаными шапками.

Шапки. Костюмы. Банки помидоров, которые он видеть не мог. Уже несколько недель все обсуждали только бижутерию, якобы попавшуюся нескольким парням из Осенцин.

Почему ему никогда не попадалась бижутерия?

Состояние такое, будто кто-то напихал ему в голову колючих тряпок.

Потащился в кухню, достал самогон. Огонь в живот, прямо из бутылки. И еще раз. Уже лучше.

Оделся, вышел из дома.

– Шапки гребаные, – пробормотал и пересек двор.

* * *

Казю уже приобрел сноровку.

Прыжок в окно, ботинки на ноги, обойти вокруг дома и в овин, оттуда через поле с велосипедом на плечах и на дорогу, а дальше уже легко. До Крыси двенадцать километров. До Гени восемь, но у Крыси сиськи больше. Еще ему очень нравилась Аня, но ее трудно было развести на что-то, кроме разговоров, а как раз болтовню Казю не особо любил.

Сегодня он условился с Крысей.

Млечный Путь задевал верхушки придорожных деревьев. Пахло сиренью. Казю сорвал несколько веток и засунул за пояс. В овине подвернул правую штанину и подкатил велосипед к двери. Тихий, смазанный, как надо. Викторек. Викторек позаботился.

Вдруг послышались шаги.

Он быстро отставил велосипед и присел за бороной. Дверь тихо заскрипела, под потолок взлетело сизое облачко. Казю наблюдал, как темная фигура приближается к месту, в котором он сам только что стоял, а потом выходит на улицу, медленно и пыхтя.

Он осторожно прошел по земляному полу и выглянул наружу. Желудок превратился в камень. Прощай, двенадцатикилометровая поездка, прощай, грудастая Крыся.

Сдерживая слезы, он смотрел на рассыпанные по небу звезды и на отца, который увел у него из-под носа велосипед.

* * *

Старый велосипед Фрау Эберль, тот самый, на котором он когда-то вез задушенную свинью, будучи уверенным, что лишится ноги, на этот раз вообще не скрипел. Он плыл сквозь ночь, будто не касаясь земли. Ах да, Виктор его смазал.

Ян чувствовал, как кровь подступает к ляжкам и раскаляет их изнутри. Он помнил ту ночь, когда возвращался с убитой свиньей к Ирене, тогда еще Иренке, и как потом несколько дней лежал в постели, думая, что умрет. Не умер – остался только шрам в форме вопросительного знака.

Сейчас он ехал медленнее, позволял ветру вздымать волосы и рубашку.