Дойка смотрела на грудную клетку и ребра, плотно обтянутые белоснежной кожей. Где-то там билось белое сердце.

– Хорошо, внучек, беги к мамочке и папочке, – на этих словах она подошла так близко, что его чуть не стошнило от запаха. – Но помни о бабушке. Навести ее как-нибудь, она уже такая старая. Ладно, беленький внучок?

– Я не внучок, а Виктор, – сказал он, отстраняясь.

– А вот и нет, – возразила она и широко улыбнулась. – Ты крик, ты дрожь, ты капля в реке.

* * *

Он проснулся утром, и все было, как прежде, но ничего не было, как прежде. Родители не заметили, что ночью он убежал. Через окно, выглядевшее так же, но по-другому. Его форма была прежней, но оно напоминало картину, с которой медленно начинает слезать краска. Если смотрел долго, все возвращалось в норму. А потом видел это где-то рядом. Размазанная складка на подушке. Расплывающееся дно ящика. Крупные капли, висящие под потолком.

На улице было похоже. Вокруг лежавших во дворе котов разливались бесцветные пульсирующие лужи. По ветвям яблони текло что-то густое. В тени овина кружились длинные черные фигуры.

Виктор смыкал веки и тер глаза кулаками, но ничего не помогало. Он надеялся, что со временем это пройдет. Ждал целую неделю, целый месяц, целый год. Черные фигуры не исчезли. Зато все остальное изменилось.

Папа несколько раз в месяц уходил на всю ночь и возвращался пьяный.

Мама переключилась с чтения книг на написание писем, в которых последовательно излагала события дней и недель, а затем отправляла их родственникам папы, даже знаменитой тетке из Америки.

Глупышка перестала ночевать дома и порой не показывалась неделю.

В июне умер дедушка (легкие), в ноябре – бабушка (неизвестно отчего).

Казю начал встречаться с девушками.

Казю начал целоваться с девушками.

Казю начал водить девушек на сеновал.

А старая Дойка окончательно сошла с ума.

Однажды она вернулась из Радзеюва с крашеными волосами, уложенными в нечто, напоминавшее гнездо. Кривое, исхлестанное ветром гнездо. С той поры всю собранную милостыню она тратила на парикмахера.

После происшествия в канаве Виктор ни разу с ней не разговаривал. Он был, впрочем, поглощен совершенно другими делами.

Тетка из Америки – оказалось, ее зовут Саломея и она невестка брата покойного дедушки Вавжика, – взвалила на себя груз переписки с Иреной. В одно из долгожданных писем был вложен листок с именем адресата: «Виктор». Под ним красовалась изящная завитушка. К записке была приложена купюра.

Дорогой Виктор!

Нам не представилось случая познакомиться, но ты, вероятно, знаешь: я двоюродная сестра твоего папы и живу очень далеко. Я подумала, что, раз ты уже такой большой мальчик, тебе, возможно, будет приятно, если я тебе напишу.

Если ты еще плохо справляешься с чтением, надеюсь, кто-то из родителей тебе поможет.

Мне интересно, как ты поживаешь и стало ли лучше в школе (мама писала, что когда-то к тебе приставали). Знай, что завистливые люди способны делать разные неприятные вещи, но нельзя принимать их близко к сердцу.

Из рассказов твоей мамы мне известно, что ты необыкновенный мальчик – как в плане интеллекта, так и внешности. Может быть, дурачки, с которыми ты ходишь в школу, не в состоянии понять, что твоя оригинальность – это достоинство, а не недостаток. Твой дядя и мой муж – врач, он выписывает разнообразные журналы, посвященные здоровью и человеку. В одном из них он недавно обнаружил статью некоего ученого (с немного смешной фамилией Фитцпатрик) про таких людей, как ты, и это подтолкнуло его подробнее изучить проблему так называемого АЛЬБИНИЗМА. Мой дорогой, оказывается, ты в самом деле исключительный!

Толек (мой муж) говорит, что в Америке такие, как ты, рождаются только в одном из двадцати тысяч случаев.