– А собственно, откуда у тебя столько всего? – как-то раз спросил Ян.

– А что это ты такой любопытный? Невкусно?

Ян лишь пожал плечами и вышел на улицу. Он уже пару дней ухаживал за животными и работал в поле. Голова иногда побаливала, но жить было можно.

– Иренка говорит, ты орешь по ночам как резаный, – сказал отец, подойдя к нему. – Ты что, баба? Не стыдно тебе?

Ян посмотрел на него и покачал головой.

– Ничего ты не понимаешь.

– Ну так объясни.

– Мне много лет почти каждую ночь снится эта женщина.

– Немка?

– Угу. Стоит на телеге и кричит на меня. Я вижу вблизи лицо, эту ее темную бородавку около носа и еще глаза.

– Ну и что?

– Думаешь, добралась она до Германии?

– Откуда мне знать. Может, добралась, может, нет. Мне ее вообще не жалко. Вот меня кто-нибудь жалеет, Янек? Черт подери, мы там вкалывали, как животные… Но это давно миновало, нечего и вспоминать. Война – это война, сынок. Что тебе посоветовать? Тут у тебя заботы посерьезнее. О земле заботься. О детях. Говорят, Виктора в школе донимают.

Ян лишь вздохнул, а отец похлопал его по плечу и пошел к дороге. На ходу обернулся и сказал:

– А если хочешь знать, откуда эти банки, заходи сегодня после ужина. Один заходи.

* * *

Спустя неделю после кровавой познаньской забастовки на Заводе имени Иосифа Сталина и за две недели до аварии на катовицкой шахте «Божьи дары» Йохан Карл Пихлер решил отправиться домой.

Небо неторопливо серело. Еще минута. Еще только минута, и он пойдет.

Пихлер прикидывал, сколько километров в день он сможет пройти в таком состоянии. Поселившись в канаве, он перестал думать о возвращении на родину, ибо превратился в Лоскута, животное, червя, а у червей не бывает родины и им некуда возвращаться. Теперь он понимал, что должен идти. Понимал, что его будут искать. Ему было жаль покидать эти кусты. Он посматривал на черную воронку сточной трубы, в которой так долго спал. В тени было безопасно.

Может, каким-то чудом удастся пересечь границу. Он пообещал себе, если Бог убережет, посвятить ему жизнь и уйти в монастырь. После того, как сова едва не разорвала его голову на части, Йохану хотелось быть одному. По ночам он молился.

Он еще раз огляделся по сторонам и поднял из травы небольшой узелок с двумя буханками хлеба, украденными в одном хозяйстве. Пора домой.

* * *

Они стояли в лесу вчетвером и молча курили. Вавжинец давился кашлем.

– Если опять будут костюмы, мать их, пойду в них пахать, наверно, – шепотом нарушил тишину один из братьев Грабовских.

– Так продай их, – тихонько подсказал ему Вавжинец.

– Всем, кому мог, уже продал. И еще одиннадцать штук осталось, мать их.

– Будет уголь, – заверил второй брат. – Точно будет уголь.

Деревня Хелмце ничем не отличалась бы от находящегося в шестнадцати километрах Пёлуново, если бы не проходящая через нее угольная магистраль Силезия – Гдыня. Товарные поезда проезжали там в среднем каждые восемь минут, чем уже несколько месяцев пользовались отец Яна и два его друга. Они запрыгивали в вагоны и сбрасывали оттуда все, что только можно было, потом грузили трофеи на телегу и складировали в сарае.