Она тоже метнула взгляд в его сторону, как бы желая убедиться, что он продолжает ее слушать.

– Ничего из того, о чем ты говоришь, не есть специфически «черные» проблемы, – осторожно произнес он. – Ты сама делаешь их такими. И тут тебе никто не поможет.

Она задохнулась от гнева.

– Пусть так. Тебе это просто говорить.

– Ида, многое из того, что ты давно должна сказать, тоже… достаточно просто. – Он взглянул ей прямо в глаза. – Разве не так? – И прибавил: – Дорогая, у страдания нет цвета. Давай покончим с этим кошмаром. Ничего не пожалею, ничего, только давай покончим. – Вивальдо подошел к ней ближе и обнял. – Пожалуйста, Ида, давай сделаем все, чтобы стать свободными.

В ее глазах стояли слезы. Она опустила голову.

– Я еще не договорила.

– От этого ничего не изменится.

– Как знать! Ты что, боишься?

Он отступил от нее на шаг.

– Нет. – И, помолчав, прибавил: – Да. Боюсь. Не могу больше выносить твою ненависть.

– Я тоже. Но дай мне закончить.

– Отойди от плиты. Все равно я не смогу сейчас есть.

– Все сгорит.

– И пусть сгорит. Сядь, пожалуйста.

Вивальдо пожалел, что находится сейчас в плохой форме и не готов к такому серьезному разговору. Вот если бы не ночь с Эриком, не чувство голода, не леденящий страх, тогда он мог бы рассчитывать, что любовь дарует ему обостренное восприятие и предельную концентрацию. Теперь же он чувствовал страшную усталость и слабость, был пусть не пьян, но и далеко не трезв, его возбужденное сознание раздваивалось, пытаясь одновременно разрешить загадку своей натуры.

Ида выключила газ под сковородкой, подошла к столу и села. Вивальдо пододвинул к ней стакан, но она не дотронулась до него.

– Я знала, что меня ничего не ждет в моем районе. Мужчины там многого добиться не могут. Мистер Чарли не позволит. А те, у кого там власть, серьезно мной заинтересоваться не могли: для них я слишком черная, таких полным-полно на Седьмой авеню. С ними у меня не было будущего.

Вивальдо не хотел слышать конец ее истории. Он вспомнил, как сам шнырял по Седьмой авеню, может, он там так и остался. А еще вспомнил прошедший день, Эрика, Кэсс и Ричарда и физически почувствовал, как его несет туда, где он неминуемо проиграет.

– Оставался только один путь, об этом говорил и Руфус, – отправиться в мир белых, и я это сделала. Вначале я ничего не понимала. Белые мужчины смотрели на меня собачьими глазами, а я прикидывала, что смогу с ними сделать. Как я ненавидела их! Ненавидела их лица, голос, их чертову белую кожу и вялые членики, подрагивающие в брюках. С ними можно проделывать черт-те что, они так и ждут чего-нибудь поразвратнее и поразнузданнее, считая, что уж ты, конечно, все умеешь. Ведь ты черная! Те, что повоспитаннее, не просят «будь поразвратнее», они говорят: «покажи класс». Мне всегда было интересно, что они делают друг с другом в постели, – белые, я имею в виду, – и как становятся такими больными. Потому что они действительно больные, не сомневаюсь. Я и мои две подружки встречались с несколькими такими вот психами. Но дураками они не были и знали, что им, белым, все позволено, и, когда хотели, смывались домой, а ты – катись куда хочешь. И тогда я подумала: нет, это дерьмо не для меня – не нужны мне их гроши, и не хочу я, чтобы мной распоряжались.

Она отхлебнула виски.

– Как раз в это время ты обрывал мне телефон, но я не думала о тебе тогда, во всяком случае, серьезно не думала.