Вивальдо чувствовал: сейчас она не пытается отгородиться от него, а, напротив, посвящает в свои сокровенные мысли. Он внимательно слушал, пытаясь представить то, что так хорошо видела она, почувствовать то, что волновало ее. Ему хотелось знать, насколько время стерло в ее памяти отдельные детали. И еще – как выглядел Руфус в те дни, когда жажда жизни переполняла его, а надежды еще не поблекли.

Ида помолчала, слегка подавшись вперед и глядя вниз, локти ее упирались в колени, пальцы непрерывно теребили колечко.

– Когда Руфуса не стало, свет померк в нашем доме. Поэтому я и не смогла оставаться там. Но и раньше я подумывала о бегстве. Что меня там ожидало? Только один путь – тех девушек, за которых некому заступиться. А я не хотела повторять судьбу этих несчастных. Я надеялась, что Руфус поможет мне, знала, что он все для меня сделает, как и я для него. Мне даже и в голову не приходило, что может быть иначе. Я твердо верила, что выберусь оттуда.

Ида поднялась со своего места и подошла к плите. Сняв рис, промыла его и, поставив доходить на пару, прикрыла сверху дуршлаг полотенцем. Затем перевернула отбивные и вернулась к столу.

– Не могу передать тебе, что мы чувствовали, увидев безжизненное тело Руфуса. Отец не сводил с него глаз, все смотрел и смотрел. Руфус не был похож на себя, пребывание в воде жутко изменило его, кроме того, он, должно быть, обо что-то ударился, когда летел вниз, потому что на теле было много синяков и кровоподтеков, а может, это произошло уже в воде. Выглядел он ужасно. Мой брат… А отец все смотрел и смотрел, а потом сказал: «Не много перепадает в этом мире мужчине». Его собственного отца забил до смерти молотком железнодорожный сторож. Того тоже принесли изуродованным домой. Перепуганная мать хотела, чтобы отец молился. Но он ей сказал, а точнее, проорал во всю глотку: «Молиться? Кто тут говорит о молитве? Клянусь, если я когда-нибудь повстречаюсь с этим белым дьяволом, которого зовут Богом, то вырву из его рук моего сына и отца! Никогда больше не произноси слово «молитва» при мне, женщина, если хочешь остаться в живых!» И разрыдался. Сколько буду жить, не забуду этих слез. Может, я и не любила его раньше, но в эту минуту полюбила. Тогда он последний раз повысил голос, больше я никогда не слышала его крика. Просто сидит в каком-то оцепенении, даже пить бросил. Иногда выходит из дома и отправляется послушать ораторов на 125-й улице и на Седьмой авеню. И повторяет, что хочет жить долго, очень долго…

Желая нарушить внезапно навалившуюся тишину, Вивальдо сказал:

– Прожить за всех.

– Да, – подтвердила Ида. – Я тоже так думаю.

Она опять вернулась к плите.

– Казалось, меня ограбили. И я действительно была ограблена: у меня отняли единственную надежду. Отняли люди, у которых даже духу не хватает понять, что они натворили. Они не заслуживают участи лучше моей. Мне наплевать на них, пусть себе страдают. На себя мне тоже, по сути, наплевать. Но я не хочу, чтобы со мной произошло то, что с Руфусом и другими. И я решила, что сумею противостоять этому миру и получу от него то, чего хочу, любым путем.

Вот сейчас она скажет, подумал Вивальдо, почувствовав странное облегчение, к которому примешивалась горечь. Он допил виски, закурил еще одну сигарету и теперь смотрел на Иду.

Она тоже метнула взгляд в его сторону, как бы желая убедиться, что он продолжает ее слушать.