– Ты постоянно твердишь об этом, – заметил он устало. – Почему?

– Как могли вы… как можете… до такой степени заблуждаться? Вам кажется, что вы свободны. Другими словами, вы считаете, что владеете тем, в чем испытывают нужду… чего хотят другие люди. Черт! – Она криво усмехнулась и бросила на него насмешливый взгляд. – Так оно и есть, до какой-то степени. Но все обстоит не совсем так, как вы думаете. Это вы поймете, когда другие люди начнут добиваться того же. – Она покачала головой. – Мне жаль их. И мне жаль вас. И даже немного себя – поверь, мне часто хотелось, чтобы ты оставил меня там, где я была до встречи с тобой…

– Там, в джунглях? – насмешливо спросил он.

– Да. Там, в джунглях, – черную, трусливую… такую, какая я есть на самом деле.

Вспышка охватившего его гнева погасла при этих словах, погасла так же быстро, как и зажглась.

– Иногда, – проговорил он тихо, – меня тоже посещают ностальгические чувства, Ида. – Вглядевшись в ее темное печальное лицо, он вдруг впервые представил себе, какой она будет в старости. – Я не могу понять одной вещи, – сказал он. – Ты постоянно обвиняешь меня в том, что я терроризирую тебя из-за цвета твоей кожи. Но ты ведь делаешь то же самое, изо дня в день напоминая мне, что я белый. Разве ты не понимаешь, что причиняешь мне боль? Ты как бы держишь меня на расстоянии. А я хочу только одного: быть частью тебя и чтобы ты тоже стала частью меня. Плевать мне на цвет твоей кожи – будь ты хоть в полоску, как зебра.

Ида рассмеялась.

– На самом деле все не так. Но ты говоришь неглупые вещи. – Помолчав, она прибавила: – Если я держу тебя на расстоянии, как ты выразился, то только чтобы уберечь…

– От чего еще уберечь? Да я и не хочу этого. Кроме того…

– Кроме того?

– Не верю я тебе. Не верю, и все. Ты хочешь уберечь себя. А меня предпочитаешь ненавидеть, потому что я белый, потому что так проще.

– Я не ненавижу тебя.

– Тогда почему твердишь всегда одно и то же? Почему?

Она помешала почти готовый рис, взяла дуршлаг и поставила его в раковину, потом повернулась к Вивальдо:

– Все началось с того, что вы, белые…

– Послушай только себя! Вы, белые!

– …ничего не знали о Руфусе…

– Конечно, потому что мы белые…

– Нет, потому что он черный.

– Да брось ты! И почему мы каждый раз в своих спорах поминаем Руфуса?

– Я начала тебе кое-что рассказывать, – сказала она спокойно, продолжая смотреть на него.

Он глотнул еще виски и закурил.

– Ладно. Пожалуйста, продолжай.

– У меня тоже черная кожа, – проговорила она, помолчав и усаживаясь за стол рядом с ним, – и потому я знаю больше о том, что случилось с моим братом, чем ты. Все разворачивалось на моих глазах. Я была всему свидетелем. Он не заслужил такого конца. С этим мне особенно трудно смириться. Он был очень красив. Большинство людей на этом свете некрасивы. Я наблюдательна и знаю. Но он-то этого не знал, ведь он был гораздо лучше меня. – Она замолкла, тишину нарушали только шум дождя за окном да шипение сковородки. – Он, например, любил нашего отца. Любил всей душой, в отличие от меня. Наш отец – всего лишь сломленный человек, любящий пошуметь, надраться и слоняться возле парикмахерских… не знаю, может, все это ему и не очень нравится, но другого он просто не знает… еще вкалывал за гроши да играл на гитаре для своего единственного сына по воскресеньям.