Уже смеркалось, с неба сыпала изморозь (Бард объяснил, что для начала лета снег – обычное явление… «Что за климат!» – уже в который раз поражался Пол). Еще издали он заметил знакомую фигуру в намокшем плаще. Мелисендра поманила его рукой. Несколько минут они стояли обнявшись, не в силах оторваться друг от друга, когда же он повлек ее к деревьям, Мелисендра отрицательно покачала головой.

– Этого нельзя, это исключено. Мы же в армии, на службе. Ты не думай, милый, что я не хочу, просто не подобает. Наше время еще придет…

Он решил немного поднажать, однако, взглянув в ее глаза, сразу оставил все попытки. Действительно, наступит день – или ночь? – окончится война. Стоит ли обращаться с любимой женщиной как с лагерной шлюхой? Хороший вопрос, похвалил себя Пол, почему ты никогда не задавал его раньше? Потому что потому!.. Пора бежать, шепнула женщина, отец будет сердиться на нее, даже это свидание выходит за рамки приличий. Он устроит ей выволочку. Нет, он вовсе не против тебя, просто в армии, тем более на войне, свои законы и запреты. Только дай солдатам волю, это будет не войско, а сброд. Разбойничья шайка… Если кому‑то можно, почему другим нельзя? Лерони оторвалась от него и поспешила по тропинке к своему шатру. Пол проводил ее взглядом, потом с удивлением отметил, что такое случилось с ним в первый раз. Женщина отказала, а он даже рад этому. Повидались – и сердце полно радости. Попробовала бы какая‑нибудь другая поступить так же! Что же происходит? Почему обидеть Мелисендру кажется немыслимым злодеянием, а согласие приносит блаженство и умиротворение? Чудеса творятся на этом Дарковере, вздохнул Пол.

У него стало тревожно на душе. Пол никогда не задумывался над мотивами, стремлениями, ему было все равно, почему он поступал так, а не иначе. Он брал, что хотел, и что хотел, то брал. Все просто и понятно – в случае сопротивления перешибал силой столь же незамысловатые желания других людей. Теперь же, встретив Мелисендру, он начал по‑новому оценивать прежнюю жизнь – шальную и в общем‑то бездумную…

Непрошеные мысли стали являться и по ночам. На этот раз он тоже долго не мог заснуть – лежал, положив голову на руки, размышлял о будущем. Что, например, произойдет, когда Бард догадается, что у него, Пола, с Мелисендрой нечто большее, чем интрижка? Что он постоянно жаждет ее и не мыслит своей жизни без этой женщины? Если они с Бардом одного поля ягоды – точнее, одна и та же ягода, почему же он после первой же ночи не пресытился Мелисендрой? Почему в этом они различаются? Ведь вкусы и пристрастия у них должны быть совершенно одинаковыми…

«У меня нет никакого чувства вины перед Мелисендрой, ни капельки… И угрызений совести нет… Мелисендра стала так желанна… места себе найти не могу…»

Пол чуть не рассмеялся – интересно, Бард хотя бы когда‑нибудь и перед кем‑нибудь чувствовал себя виноватым? Его двойник изначально был свободен от всяких переживаний по этому поводу, даже сожаление промелькивало как дуновение ветерка, изредка, остужающе, не более того… А чувство вины – этого в принципе не могло быть. Нервы у них, у мужиков, крепкие, и опыта хватало: только дай слабинку, распусти нюни, тут уж недалеко и до искупления грехов, сострадания. Это к лицу монахам… Разве не так? Ох, не знаю, вздыхал Пол. Спать, внушал он себе, однако веки никак не смеживались. Неясность в душе гнала сон, тревожила, бередила.

Однако в любом случае эти переживания лучше, чем пребывание в камере забвения. Успокоив себя этой мыслью, сразу заснул.

Утро выдалось хмурое, ненастное. Дождь усилился, и в первый момент, услышав команду о выступлении, Харел несколько удивился, потом, пораскинув умишком, признал, что в таком климате ждать хорошей погоды бессмысленно.