|
И те призраки, которые он воскресил в ней одним словом, напомнили ей опьяняющее поэтическое прошлое, - молодость, красоту, блеск любви в двадцать лет, жестокую борьбу ее приверженцев и кровавый конец Бекингэма, единственного человека, которого она действительно любила, а также героизм ее защитников, которые спасли ее от ненависти Ришелье и короля. Мазарини смотрел на нее. В эту минуту, когда она полагала, что она одна и что ей нет надобности опасаться толпы врагов, шпионящих за ней, он читал на ее лице так же ясно, как видишь на гладкой поверхности озера отражение бегущих в небе облаков. - Так, значит, надо смириться перед грозой, заключить мир и терпеливо, с надеждой дожидаться лучших дней? - проговорила Анна. Мазарини горько улыбнулся на этот вопрос, доказывавший, что она приняла за чистую монету предложение министра. Анна сидела, опустив голову, и потому не видела этой улыбки, но, заметив, что на вопрос не последовало ответа, она подняла голову. - Что же вы не отвечаете мне, кардинал? О чем вы думаете? - Я думаю о том, что этот дерзкий шевалье, которого мы велели Коменжу арестовать, намекнул вам на Бекингэма, которого вы позволили убить, на госпожу де Шеврез, которую вы позволили сослать, и на господина Бофора, которого вы велели заключить в тюрьму. Но если он намекнул вам на меня, то только потому, что не знает, кто я для вас. Анна Австрийская вздрогнула, как бывало всегда, когда она чувствовала, что гордость ее уязвлена; она покраснела и, чтобы сдержаться, вонзила ногти в ладони своих прекрасных рук. - Он хороший советчик, человек умный и честный, не говоря уже о том, что у него решительный характер. Вам это хорошо известно, ваше величество. Я ему объясню, - и этим окажу ему особую честь, - в чем он ошибся относительно меня. От меня требуют почти отречения, а над отречением стоит поразмыслить. - Отречения? - проговорила Анна. - Я полагала, что только одни короли отрекаются от престола. - Так что ж? - продолжал Мазарини. - Разве я не почти что король? Чем я не король Франции? Уверяю вас, сударыня, что ночью моя сутана министра, брошенная у королевского ложа, мало чем отличается от королевской мантии. Таким унижениям Мазарини часто подвергал ее, и каждый раз она склоняла перед ним голову. Только Елизавета Английская и Екатерина II умели быть и любовницами и государынями для своих фаворитов. Анна Австрийская почти со страхом посмотрела на угрожающую физиономию кардинала, который в таких случаях бывал даже величествен. - Кардинал, - проговорила она, - разве вы не слышали, как я сказала этим людям, что предоставляю вам поступить, как вам будет угодно? - В таком случае, - сказал Мазарини, - я думаю, что мне угодно будет остаться. |
