Я бросила кости на журнальный столик. Они покатились по деревянной поверхности, словно волчки, и встали в ряд. Я наклонилась над ними — в полумраке виднелись оттиски цифр и тонкие линии идеограмм.

«8+20+25» — прочитала я шепотом. «Никому и никогда не завидуйте черной завистью и не желайте зла».

Это был не тот ответ, которого я ожидала. Ни предупреждения, ни указания на риск. Просто призыв к великодушию. Но разве мог человеческий разум в этой ситуации отказаться от злобы? Дело не в том, чтобы завидовать — а в том, чтобы справедливость восторжествовала любой ценой, даже если ради нее пришлось бы переступить через собственные принципы.

Я закрыла глаза. Внутренний голос твердил: «Зло, причиненное несправедливостью, порождает новую цепь расплаты».

И в следующий момент я поняла: пора отпускать кости и доверять не гриму вашей игры, а собственному рассудку.

Я встала, потянулась. И приняла решение: завтра я буду там, где Чен Ли назначил встречу Дорохову, и рассчитываю, что ни он, ни Дорохов не откажутся от честного, открытого диалога. Я вряд ли спасу кого-то от собственной мести — но могу остановить цепь кровавых ритуалов и переключить внимание на закон. Стремительно вышла из дома, подъехала к Управлению полиции, забрала у Кири микрофон-жучок и поехала в кафе, на встречу со своим заказчиком и, возможно, главным злодеем моего расследования.

Пока добиралась до кафе, Ленка прислала ответ на фото журавля: «在平衡中找到真理» — «В мире баланса найдешь истину». Выглядеть это могло как привычная восточная сентенция, но я знала: в этих коротких словах скрывался призыв не отклоняться от пути.

Ровно в три часа дня я уже сидела за угловым столиком, передо мной лежала записка с моим именем, аккуратно вырезанная из фирменного картона. Я заказала двойной эспрессо без сахара и открыла ноутбук — проверила работу микрофона и шифрование связи, чтобы Кирьянов в любой момент мог подключиться и услышать разговор напрямую.

Время медленно тянулось в ожидании. Я наблюдала за дверями кафе, за прохожими, за проплывающими облаками над рекой. В моем внутреннем таймере оставалось чуть больше суток до часа «икс» — восьми вечера в старом особняке на Ольховой, 17.

В суматохе мыслей я невольно вспомнила все те лица, которые проходили через это дело: Крутовская с ее отчаянием, сам Дорохов с его скрытыми страхами, Ли Чжан — вечно встревоженный, словно носивший на себе тяжесть чужой боли, и, конечно, Чен Ли — спокойный, как образованный монах, который при всем своем совершенстве мог бросить смертельный вызов самому коллективному воспоминанию об ошибке системы.

Я сделала глубокий вдох и потянулась к кофейной чашке. Горечь напитка вспыхнула в горле — так же многозначительно, как стук чаш весов правосудия. Испив содержимое, я еще раз проверила кабель микрофона, замаскированного под гарнитуру, и, убедившись, что все готово, встала.

На пороге кафе зазвучал легкий звон колокольчика, и в помещение вошел Дорохов. Он выглядел так, словно ночь не приносила ему никакого покоя: пальто застегнуто только на верхнюю пуговицу, а взгляд перескакивал с человека на человека, ища то ли поддержку, то ли предателя.

Наши глаза встретились, и я чуть кивнула ему — сигнал о начале диалога.

Я провела депозитной картой по столу и сказала, улыбаясь профессиональной улыбкой:

— Добрый день, господин Дорохов. Радостно видеть вас в столь прекрасный день.

Он сел напротив, оперся локтями о стол и без умолку начал объяснять:

— Иванова, спасибо, что пришли. Вы понимаете, что этот молодой человек играет с огнем.

Я кивнула и посмотрела на микрофон: сигнал горел зеленым.