– Каких снов?

– Их нет, они закончились. Уже не больно.

– Закончились?

– Не все, только плохие. Хорошие остались.

– Вот и славно, – кивнул я, почувствовав, что по спине бежит струйка пота. – А почему они закончились?

Она нежно погладила прутья решетки. Руки совсем тоненькие, вряд ли такими можно что-то сломать, тем более шею.

– Потому что я подписала.

– Признание?

– Подписала, и их больше не стало. Я проглотил комок.

– Плохих снов?

– Да. – Она жадно вглядывалась мне в лицо, пытаясь отыскать то, чего так и не смогла ни от кого получить. – Ты меня любишь?

– Очень.

Она дотронулась сквозь решетку до моей руки.

– Помоги мне.

Меня все еще трясло, когда часом позже ко мне в клинику явился неожиданный посетитель. Уж его я никак не ожидай увидеть, тем более в шесть вечера в пятницу.

Кифер робко остановился в дверях. На нем был серый спортивный костюм и темные очки с большими стеклами.

– Секретарь сказала, что прием уже окончен, – проговорил он.

– Да, – ответил я и начал демонстративно сгребать бумаги со стола.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Значит, вы меня вспомнили? – поднял я брови.

– Я сейчас все объясню. По телефону было нельзя.

– Почему?

– Я присяду?

Я указал на кресло, и он устало опустился на него, нервно поигрывая дешевыми наручными часами.

– Курить у вас можно?

Я пододвинул пепельницу. Сделав затяжку на полсигареты, Кифер выпустил в потолок гигантское облако дыма. В кресле на фоне окна он казался куда меньше ростом и напоминал алкоголика в первую неделю после завязки: та же робость, неловкие движения, трясущиеся руки.

– Так что? – нетерпеливо спросил я. Он, казалось, еще больше съежился под моим взглядом.

– Мне надо поговорить.

– Это я уже помял.

– В смысле, поговорить с профессионалом.

– Вы имеете в виду психотерапию?

Передо мной сидел как будто совсем другой человек.

– Да. Сколько это будет стоить?

– У меня сейчас все время расписано, но я могу рекомендовать кого-нибудь…

Кифер решительно помотал головой. Лицо его налилось краской, словно он долго сдерживал дыхание.

– Нет. Только вы.

– Успокойтесь, – сказал я. – Давайте поговорим, у меня есть еще немного времени.

– Спасибо, – выдавил он, чуть не плача.

– Господи Иисусе! Что случилось?

– Много чего. Я не мог… Трудно сразу.

– Не спешите, спокойнее, время есть.

– У меня много всего на совести. Я должен кому-нибудь рассказать.

Вы бы удивились, узнав, сколько пациентов начинают вот так же, с признания, и как редко оказывается, что суть их проблем именно в этих «грехах». Обычно такое признание призвано заслонить нечто куда более существенное. Придавленные грязевым оползнем, мы начинаем беспокоиться о запачканной одежде. В такой ситуации грех, в котором мы видим первопричину своих несчастий, – это только дверь, ведущая в темный бездонный подвал. Мы рады заклеймить себя как угодно, лишь бы не становиться в собственных глазах жертвой.

– Я вас слушаю, – кивнул я.

– Я был во Вьетнаме, – начал Кифер. – Попал в разведку. Вы… вы воевали?

– Нет, я отказался по религиозным соображениям. Два года мыл полы в психушке.

– Вот как? – протянул он.