– Вот как? – протянул он. – В те времена я назвал бы вас трусом. Теперь нет – слишком много повидал трусов в военной форме. Они идут на войну не из храбрости, а потому что боятся. Боятся того, что подумают их дружки, если они останутся… Я пот даже медали получал, а трусил все время как последняя свинья. Слыхали о спецзаданиях – «найти и уничтожить»? – Я кивнул. – Ну вот, а у нас было «найти и смыться». – Он затянулся еще раз и раздавил окурок в пепельнице. – Вы знаете, что такое разведка?

– Думаю, что да.

– Вряд ли. Есть два типа разведчиков: одни занимаются писаниной, а другие убивают.

– А вы…

– Я убивал. Мы всегда брали вьетконговцев в вертолет по трое. Задавали вопрос первому. Если не отвечал, сталкивали вниз. Они падали все одинаково: сучили ногами так смешно и руками размахивали. Потом второй. Нам нужен был только третий, остальные шли вроде как приманка. Третий всегда говорил. Мы даже шутили: «Как заставить обезьяну говорить?» – Он снял темные очки. – «Надо научить ее летать».

Я знаю по опыту, что могу помочь пациенту, только если испытываю к нему хотя бы тень сочувствия. Не любишь – не вылечишь. Избито, но верно. Что, кроме отвращения, мог вызвать этот человек? Однако, глядя на него, такого жалкого, с дрожащими руками и бегающим взглядом, и слушая его дрожащий голос, я мало-помалу стал испытывать совсем иные чувства. Мы были словно два заблудившихся путника в темном лесу у костра среди неведомых опасностей надвигающейся ночи.

– Мне снятся сны, – вдруг всхлипнул Кифер.

– Сны? – вскинулся я.

– Да. Страшные, очень. Раньше мне редко что-нибудь снилось, и если снилось, утром я ничего не помнил. А потом… после того, как мы с вами встретились, все и началось. Тогда я не думал, что они как-то связаны… пока… пока… этот последний… – Он плакал и плакал, не в силах остановиться. – Я сойду с ума… клянусь богом, сойду с ума.

– Говорите же, Кифер!

Он вытащил из пачки еще одну сигарету.

– Просто Джек.

– Хорошо, Джек.

– Что это значит, когда ты видишь сон, и он такой… такой настоящий, что как будто и не сон вовсе?

– Бывает по-разному. Скорее всего что-то старается выйти наружу.

– Выйти наружу? – со страхом переспросил он.

– В нашем подсознании хранится много такого, о чем мы и не подозреваем. Если эта информация почему-либо важна для нас, она пытается прорваться, и тем сильнее, чем старательнее мы ее подавляем.

– Не знаю… Только не похоже, чтобы это было мое подсознание.

– Почему?

Он беспокойно заерзал в кресле.

– Я три ночи не спал. Боюсь этой обезьяны.

– Какой обезьяны?

– Того последнего папуаса, которого мы убили. После него я уже никого не мог выбросить из вертолета. Он был совсем молоденький, почти мальчишка… Улыбался мне до самого конца…

– Я где-то читал, что так бывает, когда они испытывают страх.

– Что бывает?

– Они улыбаются.

– Вот как? – хмыкнул Кифер. – А я-то все думал, чему они так рады. – Он вытащил салфетку, высморкался и сжал ее в комок. – Я за двадцать лет ни разу не вспомнил о нем, а неделю назад он начал мне сниться. Сначала он вообще ничего не делал – просто стоял в сторонке и смотрел. Потом стал ходить за мной, говорить… И теперь каждую ночь… – Он передернул плечами и еще глубже вжался в кресло.

– О чем он говорит, Джек?

– Об этой вашей Лоре, все время только о ней.