– Петро, там глухарь, – сказал он громко. – Ножевое в сердце.

Опер поднялся со стула и двинулся было к выходу, но на полпути затормозил и повернулся почему-то к Антону, хотя вопрос свой явно адресовал коллеге.

– А кто потерпевший-то, кого там грохнули? Квартира же пустая, опечатана, – сказал он в пространство.

Стало так тихо, что с улицы слышен был шелест тополиных листьев под ночным зефиром.

Антон не ответил, только закрыл глаза в знак того, что интересующими сведениями не располагает.

– Ну чего, надо группу вызывать, – тоскливо констатировал опер. – Тебе-то, прокурорский, доктор нужен? В «скорую» звонить? Или не надо?

– Не знаю, – прошептал наконец Антон, и опер деловито кивнул.

– Ясно. Лучше вызвать.

Он щелкнул пальцами, и кто-то из его сослуживцев бросился исполнять: Антон услышал, как в коридоре трещит диск архаического телефонного аппарата, и мужской голос тихо переговаривается с невидимым собеседником. А опер вернулся к дивану:

– Послушай, друг, а удостоверение у тебя цело?

– В кармане справа, – тихо ответил Антон.

Опер провел рукой по карману брюк Антона, на ощупь убедился, что удостоверение на месте, и вышел.

Антона оставили в комнате одного, даже старушки не вернулись к его ложу, и он мог только догадываться о том, что сейчас происходит за пределами комнаты, где он возлежал на диване. Внезапная мысль о том, что на ноже, служившем орудием убийства, каким-то образом могли оказаться отпечатки его пальцев (так всегда бывает в кино, где злые силы подставляют главного героя), заставила Антона похолодеть. Лежа на диване в чужой квартире, он провел не самые счастливые минуты своей жизни в ожидании, что вот войдут, закрутят руки и – вперед, в кутузку.

Через некоторое время действительно вошли. Сначала прошел сотрудник милиции – тот, который по заданию оперативника ходил в соседнюю квартиру на разведку, он широко распахнул дверь и пропустил в комнату даму. Антон еще из коридора услышал ее ворчливый низкий голос, знакомый по его первому осмотру.

Лариса подошла к дивану, с грохотом поставила на пол экспертный чемодан и присела на краешек дивана.

– Ну, подвинься же, – бесцеремонно сказала она, устраиваясь поудобнее, – а то разлегся...

От ее сварливой манеры разговора Антону сильно полегчало на душе. Это означало, что с ним обращаются не как с подозреваемым, а как со своим, его как бы брали в товарищи. И он должен вести себя не как подозреваемый, и даже не как свидетель, а как потерпевший и одновременно как коллега.

Лариса между тем положила ему на лоб свою маленькую сухую руку.

– Голова болит? Тошнит? – спросила она.

– Болит... Тошнит... – сознался Антон.

– Сейчас осмотрю тебя, – сказала Лариса. – Если ты не возражаешь. А?

– Хорошо, – прошептал Антон.

– Ран на тебе нет? Или ты не знаешь?

– Вроде нет.

– А кровь откуда? – Лариса ткнула пальцем в мазок крови на штанине его джинсов.

Антон почувствовал, что краснеет, и про себя стал молить Бога, чтобы Лариса не приняла краску, залившую его лицо, за свидетельство вины в убийстве.

– Меня по голове ударили... Я на полу очнулся, – стал рассказывать он, едва шевеля пересохшими губами, – очнулся, а там труп. И кровь течет.

– Там ножевое свежее, что ли? – спросила Лариса, обернувшись к двери.

Ей ответил голос оперативника:

– А тебе что, не сказали? Он теплый еще.

– Да я не заходила, – отмахнулась Лариса.