– Мам, а ты знала, что Одинцова – внучка той самой Анны Наруцкой, на которой твой дед был женат до бабушки? – вдруг спросил Антон. И поразился, как изменилось вдруг лицо матери: глаза ее потемнели как небо перед грозой и скулы окаменели.

– Мам, что с тобой? – испугался он. – Тебе плохо?

Мать закрыла глаза и некоторое время сидела не двигаясь, потом, не открывая глаз, положила свою ладонь на руку Антона.

– Да, мне плохо, – наконец с трудом сказала она.

– Позвать кого-нибудь? – он потянулся к кнопке вызова, но мать остановила его.

– Не надо, Антошечка. Мне плохо не в этом смысле.

– А в каком? – испугался он еще больше.

– Не будем об этом, а? – глаза у мамы были тоскливые, и вдруг Антона охватило ощущение непоправимого горя, даже неожиданно заболело сердце. Наверное, все-таки сердце – не просто орган для перекачки крови, и душа человеческая помещается именно в нем. Он читал, кстати, что тело человека в первые секунды после смерти легче на несколько граммов, и кое-кто уже выдвинул гипотезу, что это из-за того, что тело покидает некая субстанция, которая не занимает места в человеческом организме; а если пойти еще дальше и предположить, что период полураспада этой субстанции – девять дней, а период полного распада – сорок...

Он помотал головой, отгоняя догадку, которая еще со вчерашнего дня не давала ему покоя, но сегодня сформировалась окончательно. Если это так, то... То он даже не знает, как ему дальше жить и с какими глазами просыпаться каждое утро, здороваясь с матерью.

– Наверное, пришло время тебе это сказать...

У Антона похолодело в желудке.

– Не надо, мам, – тоскливо попросил он, – не надо ничего говорить.

– Откуда ты знаешь, что я хотела сказать? – мать слабо улыбнулась, и от этой ее улыбки, больше похожей на гримасу, у Антона зашлось сердце.

– Я не знаю. Ничего я не знаю! Просто не надо, и все.

– Но ты ведь все равно узнаешь. Лучше уж от меня. Тебе ведь работать с Одинцовой...

Она наклонилась к кровати, чтобы обнять Антона, а он именно в этот момент приподнялся, и они больно стукнулись лбами, у матери на глазах даже выступили слезы.

Но она сразу стала дуть на ушибленный лоб сына:

– Господи, Антошка! Живой? Больно?

Антон обрадовался отсрочке. А потом, может, удастся как-то устроить, чтобы мать вообще не говорила об этом. Ведь если не сказать чего-то вслух, то, значит, этого как бы и нет.

Взяв его за макушку, она слегка откинула ему голову, разглядывая ушибленное место:

– Думаю, что шишки не будет. А вообще, до свадьбы заживет.

– Ма, а как тебе Таня? – спросил Антон, трогая небольшую припухлость на лбу, и видя, что у матери набухает такая же отметина. – Тебе надо челку зачесать вперед, чтоб было незаметно.

Мать достала из сумки пудреницу и осмотрела повреждение.

– Михрютки мы с тобой. Надо же, ты весь в меня.

Антон отвел глаза. Надо что-то говорить, чтобы не дать матери возможности открыть ему семейную тайну: не сказала бы, что он – не родной ей сын.

– Как тебе Таня? – настойчиво повторил он.

– Таня? Да ничего. Таня как Таня.

– Она тебе не нравится?

– Не нравится? С чего ты взял?

– А зачем ты губы поджимаешь?

Мать рассмеялась.

– А если я скажу, что не нравится, ты от нее откажешься?

– А тебе не нравится?

– Господи, да что ты заладил! Главное, чтоб тебе нравилась.