Когда я приехал в институт, Робисон и его экипаж уже были на борту парусника «Вестерн Флайер». Это славное имя дано было кораблю в честь рыболовецкого судна, на котором Джон Стейнбек ходил в море в 1940 году, написав затем «Судовой журнал моря Кортеса».

Этот «Вестерн Флайер» выглядел необычно: трехпалубный, тридцать пять метров в длину и какой-то прямоугольный, словно огромный ящик на двух понтонах — понтоны тянулись вдоль обоих бортов, удерживая «Вестерн Флайер» при любом волнении моря.

В научной команде насчитывалось более двадцати человек: морские биологи, химики, компьютерщики, инженеры. К моему удивлению, ни одного из них я не застал на палубе, когда явился на борт, но, когда открыл дверь в какое-то техническое помещение, меня оглушили и голоса людей, и грохот машин. В центре этого помещения, окруженный людьми в наушниках, громоздился аппарат дистанционного управления (ROV). Эта махина размером с «фольксваген» и весом четыре тонны свисала на канате лебедки. Поначалу я не мог ничего рассмотреть, кроме проводов, переплетенных, будто корни тропических лиан. Спереди — во всяком случае, я решил считать это передом — торчали два здоровенных прожектора, которые можно было вращать и направлять под разными углами. Машину накрывал чехол с надписью по-испански — одно только слово: Tiburón, («Акула»).

— Добро пожаловать на борт, — приветствовал меня Робисон.

Он стоял возле аппарата дистанционного управления и командовал всеми, кто суетился вокруг. Он был похож на капитана китобойного судна XVIII столетия — седые волосы, седая борода, неправдоподобно густые брови.

Он принялся объяснять мне, как работает робот: надежно изолированный кабель из оптического волокна соединял судно с роботом, и они постоянно обменивались сигналами. Электрические двигатели могли перемещать подводный аппарат в любом направлении; имелись также устройства для сохранения плавучести, чтобы аппарат при весе четыре тонны свободно держался на одном уровне и сохранял равновесие, как гигантский кальмар. В нем было установлено восемь камер, что, по словам Робисона, обещало получать «полномасштабное трехмерное изображение». Он был уверен: «Мы отправляемся на поиски того, чего еще никто не видел».

Робисон провел меня по всему кораблю: в столовую, в компьютерный зал, в лабораторию и огромный холодильник, где он собирался хранить образцы. На верхней палубе располагался командный мостик, а также мониторы, отображавшие все, что видела «Акула».

— Стыдно признаваться, но можно следить за происходящим, даже не вставая с постели, — усмехнулся Робисон.

Он проводил меня в мою каюту, и тут только я сообразил, что мы давно уже отплыли: движение по волнам было настолько плавным, что я его не чувствовал.

В тот день мы вошли в Монтеррейский каньон и остановились, чтобы первый раз попытать счастья. С полдюжины инженеров и техников готовили «Акулу» к погружению.

— Камера по левому борту! — кричал один.

— Все готово.

— Мотор?

— Есть мотор!

Люди проворно отпрыгнули в сторону, замигали огоньки по периметру «Акулы». Распахнулся люк, открыв темную бездну океана, и «Акула» зависла над ней. Затем лебедка начала опускать аппарат в воду. Коротконосая морда его подалась вперед, сзади хвостом волочился оптико-волоконный кабель.

Я перешел на корму в диспетчерскую, где рассчитывал застать Робисона. Свет был выключен, только две дюжины мониторов мерцали, передавая цветные изображения с множества камер «Акулы», каждое под своим углом. Робисон сидел рядом с рулевым, который с помощью джойстика управлял аппаратом.

На экранах появлялись странные, похожие на медуз желеобразные существа; другие сверкали разнообразными красками.