На экранах появлялись странные, похожие на медуз желеобразные существа; другие сверкали разнообразными красками. Какое-то ракообразное прошагало в воде с изяществом паука-водомерки; проплывали твари с распахнутыми челюстями — это были Tiburonia granrojo, красные, раздутые, как воздушный шар, медузы, которых впервые обнаружил Робисон с товарищами и назвал в честь своего подводного аппарата.

А вот какое-то прозрачное существо, которое пока не удалось классифицировать, и потому оно зовется попросту «таинственным моллюском». Наконец, «Акула» коснулась мягкого и неровного океанского дна, вокруг нее поднялась взвесь песка, микроорганизмов и распадающихся скелетов.

День за днем, по мере того как «Акула» погружалась все глубже, уже почти на две мили, мы наблюдали сотни кальмаров — синеглазых, прозрачных, пятнистых в горошек. За ними следует наблюдать в природной среде, полагал Робисон, и таким образом делать выводы о вероятном месте обитания и поведении их гигантского сородича.

Когда в камере появлялось увеличенное изображение отдельного кальмара, мы могли следить за тем, как вода входит в его мускулистый мешочек, то бишь в мантию, под которой прячутся внутренние органы кальмара; мантия раздувалась и сжималась, выбрасывая воду через трубку позади, и кальмар, как ракета, несся в толще океана. Наблюдая за тем, как легко они обгоняют наш подводный аппарат, я понял правоту слов Клайда Ропера: «Поймать удается только медлительных, глупых и больных».

Избегать опасности этим тварям помогает не только скорость, но и зрение: огромные глаза различают хищников даже при почти полном отсутствии света. Считается, что глаза гигантского кальмара превосходят размерами органы зрения всех других животных. Кроме того, гигантский кальмар обладает на редкость развитым (для беспозвоночного) мозгом, его нервные волокна в сотни раз толще, чем у человека, — благодаря этому сигнал по ним проходит быстрее и реакция наступает незамедлительно.

Специалисты-неврологи десятилетиями изучают нейроны кальмаров, но Робисон, «наблюдая кальмаров в естественной среде обитания, убедился, что они куда умнее и сложнее, чем мы думали».

Мне показалось, что у кальмаров изменение позы и расцветки — это своеобразное средство коммуникации. Они не просто меняют цвет на красный, розовый или желтый: всякий раз по их телам как бы прокатываются цветовые волны, складывающиеся в сложный узор. И щупальца у них извиваются довольно-таки причудливо: то они их складывают, то вскидывают вверх, будто танцуют фламенко.

По словам Робисона, жестами и цветовыми пятнами кальмары извещают сородичей о присутствии хищников, используют это в брачных играх, а также для приманки добычи и для камуфляжа.

Если «Акула» слишком близко подбирался к кальмару, тот выбрасывал чернильную струю. Раньше ученые считали эти чернила просто камуфляжем, но Робисон предполагал, что в чернилах содержатся также вещества, парализующие противника: зачем бы иначе кальмары пользовались этим на такой глубине, где нет света и что в чернильном облаке, что без него — все равно ничего не видно?

— Кое-что нам о кальмарах узнать, конечно, удалось, но пока даже этот вопрос не решен, — подчеркивал Робисон.

И совсем уж мало, по его словам, известно о повадках гигантского кальмара. Неизвестно даже, насколько он агрессивен, охотится ли он один или в стае, нападает ли (как утверждают легенды) на людей.

Когда тот обрывок щупальца попался в сеть и Робисон в подводном аппарате поспешил спуститься в надежде увидеть его обладателя, ему, признается он, было не по себе: «Где-то там засел разъяренный кальмар, у которого есть ко мне серьезный счет». (Другие ученые предполагают, что кальмара несправедливо подозревают в агрессивности, а ОʼШи так и вовсе считает своего любимого Architeuthis «кротким созданием».