Девушка подошла к стене и провела ладонью по золотистой шероховатой поверхности. Ренч опять оказался рядом и тыкался ей в ноги. Она погладила его, но он не желал оставить ее и требовал еще внимания. Леонора, почесывая собачьи уши, продолжала любоваться комнатой. Какой необыкновенный узор на лепнине, соединяющей потолок и стену… Все детали интерьера смотрятся на удивление органично. А уж цветовая гамма восхитила бы и художника эпохи Возрождения. Дом являл собой цельное и удивительное произведение искусства.

– Неужели вы действительно все сделали своими руками? – спросила Леонора.

– Это хобби, – пожал плечами Уокер. – Что-то вроде работы по совместительству. Я покупаю удачно расположенные дома, а потом переделываю их.

– Нет-нет, это нельзя так называть! Произведение искусства не может получиться в результате работы по совместительству.

Томас лишь улыбнулся и пошел к стойке, делившей пространство на гостиную и столовую.

– И что потом вы делаете с домами? Выставляете на продажу? Но ведь это должно быть очень тяжело – расставаться с вещью, в которую вложил столько сил.

– Ну, все не так страшно, потому что обычно дома не попадают на рынок.

– То есть вы их не продаете?

– Конечно, продаю! Но не сразу. Знаете, если не торопиться и подождать, то дом обязательно находит своих хозяев. Людей, для которых он… ну, которые ему подходят. Так что мне не приходится искать покупателей.

– Значит, именно так вы зарабатываете на жизнь? – Леонора оставила разнежившегося Ренча и села на стул у стойки.

– Это лишь малая часть доходов. Обычно я занимаюсь вложением денег.

– Чьих?

– Наших с Дэки. Когда-то давно я дал брату средства на создание фирмы, он разработал программное обеспечение для компьютеров, которое крупная компания купила за очень хорошие деньги.

– Понятно. А где вы научились создавать такое? – Леонора обвела рукой дом.

– Мой отец был подрядчиком, а мама – художницей. Думаю, мои занятия – результат сочетания их генов.

Леонора рассеянно водила пальцем по керамическому узору, покрывавшему стойку.

– А что ваши родители? – спросила она.

– У них все неплохо. Они развелись, когда мы с Дэки были еще детьми. Это был шумный и тяжелый развод. Такой, знаете, когда обе стороны ссорятся, и выясняют отношения, и спорят из-за опеки и права видеться с детьми, и чтобы – не дай Бог – одному не досталось прав больше, чем другому… Но с тех пор прошло достаточно много времени, и все пришло в норму. Отец женился на своей подружке, которая моложе его на двадцать лет. Мама живет в какой-то общине художников. Они оба кажутся вполне счастливыми.

– Но в то время вам с Дэки здорово досталось…

– Что ж, это жизнь. Трудные времена остались позади. Теперь мы просто стараемся держаться вместе; тогда нам сам черт не страшен. А у вас есть семья?

– Родители погибли, когда мне было три, и я их совсем не помню. Есть, правда, несколько фотографий. Меня вырастили бабушка с дедушкой. Несколько лет назад дед умер, и теперь мы с Глорией остались вдвоем.

Томас положил на стойку салфетки и поставил на каждую по бокалу бренди – себе и Леоноре. Он не сел рядом с ней, а остался стоять напротив, и их разделяла узкая полоса барной стойки, покрытая мягко мерцающим в свете ламп узором.

Уокер поднял бокал и провозгласил:

– За вашу бабушку!

– Спасибо. – Леонора, улыбаясь, пригубила бренди.