И я закричала, рванулась, чтобы согнать его, растоптать — но не смогла даже шевельнуться.

Паук посмотрел на меня и за спиной раздался холодный и знакомый голос: «Это мое…».

Сыто отвалившись, паук тем временем затрусил к следующей плите. Я посмотрела на нее — и обмерла: на ней лежал Дэн. Мертвый, запорошенный серой пылью, сломанный.

Паук, тяжело таща налитое брюшко, поднялся на лицо Дэна, поводил лапками по его чертам лица, словно лаская, а потом… ткнулся в губы. Словно поцеловал.

Я плакала, холодные и злые слезы градом катились по лицу, я плакала от бессилия, что ничего не могу сделать, даже поднять руку, даже произнести заклятье.

«И это мое», — раздался равнодушный и мертвый голос.

Обнаженной кожей я почувствовала осторожное прикосновение мохнатых хелицеров к моей ноге — и даже не смогла вздрогнуть от омерзения. Один паук пробежал по ступне, второй…

А потом они меня окружили, облепили, подхватили, понесли… Я чувствовала их мерзкие жесткие лапки, чувствовала, как некоторые успели приложиться и отпить моей крови.

Они уложили меня на соседнюю плиту, и кружево паутины закачалось перед глазами.

«И ты моя. Вы все умрете. Так же, как я и».

«Да не дождешься, — неожиданно яростно подумала я сквозь пыль, что заволокла мысли, — Если Бог с нами, то кто против нас???»

Мир качнулся, и я почувствовала, что возвращаюсь из сна в реал. Но я успела вскинуть голову и увидеть, как рассыпаются пауки по паутине, рисуя искаженное гневом лицо.

Женское лицо…

Вернее — девичье, совсем юное, с растрепанными волосами до плеч и злыми слезами в глазах.

«Вы все умрете!», — выплюнула она, и я проснулась.

Сев на кровати, я потерла виски руками и с недоумением посмотрела на следы пыли, что остались на пальцах. Посмотрела на подушку — и содрогнулась. На белом шелке лежала отвратительная мохнатая лапка паука, и похоже, что паучок этот был из Чернобыля, размером с лягушку.

— Господи-и, — простонала я.

«Сама заказывала такой сон», — сухо уведомил меня внутренний голос.

Крыть было нечем.

Я посидела, приходя в себя, потом накинула халат, достала из-под подушки пантаклю и пошла ее жечь на лоджию.

Пока политая бензином ткань весело полыхала в оловянном тазике, я сидела у распахнутого окна и тупо смотрела в небо.

Значит — мы все умрем?

— Саша, опять эта твоя Потемкина колдует! — откуда-то сверху раздался капризный голосок, и я узнала его. Юная и вздорная блондиночка, бог-знает-какая-по-счету жена банкира, что живет на два уровня выше меня.

— И что? — меланхолично отозвался Саша, который платил мне немалые деньги за то, что я раз в месяц прихожу к нему в банк, обновляю охранки от нежданных проверок да заклятья на удачу.

— Саша, но это невыносимо! Я тут воздухом свежим дышу, а она мне дым прямо под нос! И пахнет он странно, поди кого в жертву приносит!

— Да если и приносит — тебе-то что?

— Ну как что? Ты же мужчина! Разберись!

— Слушай, чего разгунделась? Человек деньги зарабатывает, так что помолчи.

Блондинка понятливо заткнулась. Аргумент насчет денег был в их семье неоспорим.

Неправ ты, Саша.

Не деньги я зарабатываю, я думаю, как спасти себя и Дэна. И цена тут высока, выше, чем ты можешь себе представить — наши души.

Догорела ткань, я пустила пепел по ветру, сверху раздалось возмущенное чихание.