— Если любишь человека, то надо радоваться, что он женится и счастлив, ведь его счастье — прежде всего!

— Книжек начитался? — понимающе усмехнулась я. — Любовь, Женечка, это самое эгоистичное чувство на свете.

— Уверена?

— Да конечно. Уж как я Дэна своего люблю, но если он захочет счастия с другой девушкой — платочком вслед я ему махать не стану. Это очень больно, когда понимаешь, что тот, кого любишь, не разделяет твои чувства. А своим сообщением, что ты женишься и у нее нет шансов ты Нинку просто в угол загнал. Ей терять нечего было после этого, понимаешь?

Он подумал и с апломбом указал:

— Но ведь согласись, что выпихнуть меня из тела — ей не под силу!

— Это точно, — кивнула я, думая о своем. — Ты когда эта… помедитировал?

— В среду. Вернее, ночью со среды на четверг, уже часов пять было.

— Вполне могла та Ниночка помереть к утру, — пробормотала я и снова схватилась за трубку.

Дозвонилась до больницы, спросила о состоянии Женькиной матери и можно ли к ней прийти. Медсестра, по голосу — пожилая и усталая, ответила, что посещения категорически запрещены, больная в реанимации.

Я посмотрела на Женьку и задумчиво ему поведала:

— Понимаешь, мать твоя знала, знала, что Нинка тебе пакость сделает. Кто-то ее предупредил. Она же в тот день сама не своя прибежала ко мне за охранкой, мне ее на кухне отваром мяты пришлось отпаивать. Потом уж она успокоилась, я как обычно рассказала о своих услугах, сказала цены, ну ей и загорелось сделать обряд на богатство. Решила охранку на потом отложить. Вот такие дела, Женя. Что ты про это знаешь? Ей кто-то звонил? Приходил?

— Ничего про то не знаю, — покачал он головой. — Весь день я был на работе, потом на тренировке.

— А потом, когда я ей говорила, что обряд не состоялся из-за появившейся из ниоткуда девушки, она потребовал описания девицы, и тут же сказала: Нинка. Она знала, знала!

— Надо у нее спросить, — покачал головой Женька.

— Как? — страдальчески спросила я. — В реанимации твоя мать. Если и прорвемся к ней через взятки — боюсь, толку не будет, а ей вред нанесем.

— И чего делать?

— Поеду-ка я к Нинке, коль пригласили, — раздумчиво сказала я.

— А я?

— А ты рядом стой, да на ус мотай, может, чего и заметишь, что я пропустила.

Итак, мы собрались и поехали в гости.

Шла я в Нинкину квартиру с опаской. Отчего-то вспомнилось, как девица тогда на кухне прошла мимо меня с отрешенным выражением лица, и от нее несло холодом. И, хоть и выглядела она живее всех живых — ну так и Женька от других людей ничем не отличается, только вот тело его в глубокой коме.

К тому же Нинку, именно Нинку я видела сегодня во сне. Именно ее губки прошептали: «Вы все умрете». И потому я была уверена — Нинка мертва. Именно она как-то замешана в смерть Женьки и именно она теперь зачем-то преследует меня. Но в то же время смущало то, что женщина по телефону была совершенно спокойна и не походила на убитую горем мать.

Нестыковки, везде нестыковки.

Так что шагала я к Нинке в гости в глубокой задумчивости. У порога нужной квартиры прочитала оберег, трижды плюнула через левое плечо и нажала на кнопку звонка.

Я ожидала скорбных лиц, портретов с траурным бантиком, и прочих печальных примет. Однако дама, что мне открыла, была безмятежна, как весенний день. Легкие рыжие кудряшки пружинили при движении ее головы, ротик вишенкой был густо напомажен, а глаза у нее были пусты, как кошелек учительницы в конце месяца.

— Виктория? — радостно защебетала она, увидев меня.