— Что, великий и ужасный Мастер не ожидал, что его обыграет какой-то щенок? — прохрипел Кирилл, растягивая разбитые губы в кривой усмешке. — Твое время прошло. Химнесс обречен на банкротство. Его единственный источник дохода теперь принадлежит мне. И знаешь, что я сделаю первым делом? Объявлю себя собственником резервации, а потом потребую твоего изгнания.

— Хочешь занять мое место?

— Оно принадлежит мне по праву рождения!

Во рту собралась кровь, и Кир сплюнул ее едва ли не на ботинок Андрулеску — до блеска начищенный, из белой лакированной кожи, такой же пижонский, как и белый брючный костюм, который глава Химнесса носил с видом плантатора.

— Сукин сын, ты не знаешь еще, с кем связался. Я сотру тебя в порошок.

Андрулеску цедил слова, не разжимая губ, превратившихся в две тонкие полоски. Его лицо потемнело от бешенства, на нем отражалась внутренняя борьба, которая шла между Зверем и разумом.

Зверь Антуана хотел разорвать наглеца, почувствовать вкус его крови, увидеть, как тот будет корчиться в муках, а потом вышвырнуть за борт бесполезное тело. Но рассудок Мастера оставался бесстрастным. И сейчас он просчитывал варианты.

— Я могу убить тебя прямо здесь, — голос Андрулеску понизился до свистящего шепота, — твой труп отправится в океан, и никто никогда не догадается, что случилось. Но ведь это не решит нашей проблемы, не так ли?

В глазах Кирилла сверкнуло удовлетворение.

— Правильно. Моя смерть ничего не изменит.

Поддернув брюки, Мастер присел на корточки напротив него. Пару секунд молча смотрел, как затягивается рана на скуле, потом совсем другим тоном спросил:

— Зачем ты все это делаешь? Что тебе нужно?

Голос Андрулеску звучал тихо, обманчиво мягко, словно Мастер испытывал сожаление. Но Кир знал — это лишь маска, чтобы заставить его расслабиться и потерять бдительность.

— Мастер Андрулеску, — протянул он, с особым удовлетворением смакуя слова, — неужели ваша память так коротка? Так я могу и напомнить. Восемьдесят девятый год тебе о чем-нибудь говорит?

— Восемьдесят девятый? — в глазах Мастера мелькнуло легкое недоумение, тут же сменившееся пониманием. — Ах, вот оно что, — Андрулеску снисходительно хмыкнул и встал. — Ты считаешь меня виноватым в смерти твоих родных? И что, весь этот фарс ради мести?

На его губах заиграла усмешка, когда он взглянул на пленника сверху вниз. Тот, сам не зная, загнал себя в ловушку, из которой для вера нет выхода.

— А моя дочь? — произнес Антуан небрежным тоном, глядя, как с каждым словом меняется лицо Стромова, как сползает с него выражение триумфа и обнажаются скрытые раны. — С ней ты спал тоже из мести? Она это знает?

— Прикрываешься дочерью? — прошипел Стромов, бросая на Андрулеску взгляд, полный ненависти.

— Даже не думал. Но ты прав, я считаю тебя лишним в жизни Анжелики. Она не для тебя. Поэтому мы заключим с тобой сделку. Поднимите его!

Последняя фраза касалась конвойных. Они вздернули Кира на ноги, и Антуан, приблизившись к нему, произнес:

— Я тебя отпущу. Даже больше. Я дам тебе возможность убраться с Тайры и закрою глаза на то, что ты спал с моей дочерью. А взамен ты вернешь мне все акции, которые присвоил обманным путем.

Пару секунд Стромов смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет, а потом громко расхохотался:

— И с чего бы мне это делать?

По губам Андрулеску скользнула улыбка. Все еще улыбаясь, он щелкнул пальцами, и тут же где-то на юте хлопнула дверь.

В нос Кириллу ударил знакомый человеческий запах.

Запах, который он не хотел бы услышать здесь.