Когда он очнулся, все уже было кончено. Он лежал на дне моторной лодки, накрытый брезентом, а его горящее от ожогов лицо закрывали пропитанные мазью бинты.

Пожар и Химнесс остались далеко позади. Вокруг расстилались волны ночного океана. Рядом сидел смутно знакомый мужчина. Это был Павел Мещерский — главный генетик лаборатории. Он сказал, что вся семья Кира мертва, а его дом сгорел. В живых никого не осталось…

— Мой отец в прошлом, — раздался в тишине кабинета мертвый голос Кирилла. — Я видел его обугленный труп. И труп матери. И сестер. Я до сих пор слышу по ночам, как они кричат. — Развернувшись вместе с креслом, он поднял голову и в упор взглянул в побледневшее лицо друга. — Я знаю, что играю с огнем. И не стану тебя осуждать, если ты захочешь уехать.

Борис пару секунд вглядывался в его глаза, ища там что-то свое, потом усмехнулся:

— Ты меня плохо знаешь. К тому же, у меня свои счеты к Андрулеску. Я тоже хочу узнать, что случилось с моим отцом. Но что насчет девушки?

Лицо Кирилла превратилось в застывшую маску. В прищуренных глазах сверкнул холод.

— Забудь о ней.

— Я-то забуду. А вот ты сможешь? Она не просто случайная знакомая, ведь так?

— Это не имеет значения.

— Имеет. Кир, посмотри на меня.

Скрипнув зубами, Стромов вскинул на него предупреждающий взгляд. Но Борис продолжал, сознательно не обращая внимания на предупреждение. Этот вопрос нужно было решить здесь и сейчас, иначе потом будет поздно.

— С тобой что-то происходит. Стоило тебе с ней встретиться — и все, ты теперь сам не свой. Может, ты этого не замечаешь, но я-то вижу.

— Не выдумывай, — Кирилл отвернулся.

Его взгляд упал на семейный портрет, стоявший на полке среди книг в золотых обрезах. Обычная черно-белая фотография размером с половину альбомного листка. Такие часто делали в восьмидесятых.

Кирилл помнил, как отец пригласил фотографа, чтобы запечатлеть всю семью на память. Сколько ему самому тогда было лет? Пять или шесть…

Это была единственная фотография, которая не сгорела вместе с домом.

Единственная, на которой он мог видеть своих родных: серьезного, мужественного отца; улыбающуюся мать в белой блузке с камеей; трех старших сестер, которые смеялись и мутузили друг друга, стоя за спинами у сидящих родителей.

Единственная, где его лицо еще не было обезображено шрамом.

На ней он, шестилетний пацан, сидел на руках у отца. И сходства между отцом и сыном не заметил бы только слепой.

Это фото Кирилл берег, как зеницу ока. Оно всегда напоминало ему, ради чего он выжил и продолжает жить. Так вышло и в этот раз.

— Кого ты пытаешься обмануть? — голос Бориса коснулся сознания Кира, и его осуждающий тон стал последней каплей, прорвавшей плотину терпения. — Кир, Анжелика твоя пара…

Договорить он не успел.

Из горла Стромова вырвался бешеный рык, заставив Бориса заткнуться на полуслове. Под мощной хваткой затрещали подлокотники кресла, когда Кирилл приподнялся, опираясь на руки. В его глазах бушевала ненависть, такая темная, что в ней, казалось, потонули остатки разума.

— Я же сказал, — прорычал он, чувствуя, как внутренний Зверь пытается захватить власть над телом, — забудь ее имя! Не смей вспоминать о ней!

Отшвырнув тяжелое кресло, точно оно было сделано из картона, Стромов стремительным шагом пересек кабинет. Схватил с полки семейный портрет в черной траурной рамке и резко развернулся к Борису, который остался стоять у стола.

— Вот! — он швырнул фотографию на стол.