Джиджи кивает.

Тогда я пожимаю плечами и выдаю ей самое честное:

– Одна из моих приемных семей в Финиксе решила, что будет весело арендовать минивэн, погрузить туда всех детей и поехать в Мертл-Бич[42]. У приемной матери там жила сестра. Мы только-только пересекли границу штата, въехали на территорию Северной Каролины, когда пришлось остановиться и заправиться. И вот тут… знаешь, есть фильм, где ребенка забыли дома? Так вот, они забыли меня на заправке.

– И сколько тебе было?

– Десять.

– Бедняжка.

– Сначала я решил, что они вернутся через несколько минут. Выедут на дорогу и сообразят, что меня в фургоне нет. Так что я просто сидел у двери и играл в видеоигру, которую одолжил мне их настоящий сын.

– Настоящий сын?

– Ага. У большинства приемных родителей были и свои биологические дети. Они просто брали еще толпу ребятишек, чтобы получить деньги от правительства. Но приемные дети всегда принадлежат ко второму классу. Настоящие всегда важнее. – Я вижу, как смягчается выражение лица Джиджи, и торопливо продолжаю, пока она не начала меня жалеть: – Так или иначе, сижу я, играю, жду. Проходит час. Потом два, три. В конечном счете работник заправки выходит покурить, замечает меня и звонит в полицию. Говорит, что тут какой-то брошенный ребенок.

– Черт.

– Явились копы и забрали меня в участок, где я ждал еще часа два. Им было никак не отследить Марлен. У нее сел мобильный, а имя сестры я не знал, потому что семья-то на самом деле была не моя, понимаешь? Наконец через семь часов после отъезда с заправки Марлен с Тони заметили, что меня нет. А заметили только потому, что их малыш стал плакать и жаловаться, что я забрал его видеоигру. Они вернулись на заправку, а работник им говорит, мол, его забрали копы. Они пришли в участок забрать меня, и Марлен начала орать, что из-за меня ее сынок плачет. – Я смеюсь. – Так что у меня еще и неприятности были из-за того, что я взял его видеоигру.

– У тебя были неприятности, – эхом повторяет Джиджи. Она совершенно поражена.

– Да, причем немаленькие. – Я смотрю прямо перед собой. – Ее муж любил пустить в ход ремень.

– О господи. И тебе было всего десять?

– Ага. – Я откидываю голову назад, закрываю глаза.

– Не представляю, чтобы мои родители не заметили моего отсутствия в течение нескольких часов. Час максимум, а потом они бы психанули и отправили на поиски меня весь район. Даже представить не могу, насколько это жутко, когда о тебе полностью забывают люди, которые вообще-то должны о тебе заботиться.

Голос у Джиджи срывается.

Я открываю глаза и смотрю на нее.

– Не смей, – предупреждаю я.

– Что?

– Не надо меня жалеть. Все закончилось, что было, то было. Я взрослый человек.

– Это не значит, что я не могу пожалеть ребенка, которым ты был в ту пору.

– Поверь мне, это еще не худший опыт был. Кроме того, не все так плохо. Благодаря следующей семье, где я оказался, я стал профессиональным игроком в хоккей. Отец там был большим фанатом хоккея и, сообразив, как хорошо я играю, задался целью направить меня на путь истинный. Покупал мне снаряжение, возил на тренировки и игры.

– И сколько ты с ними прожил?

– Три года. А когда мне пришлось снова переезжать, мой тренер уже был заинтересован в моих результатах, так что он взял на себя роль наставника.

Наш разговор внезапно прерывает пыхтение из колонки. Потом раздается какое-то фырканье и странный звук вроде тех, с какими люди и животные выныривают на поверхность из-под воды.

– Это что за чертовщина? – восклицаю я.

– Думаю, это гиппопотам. – Джиджи ярко улыбается.