|
"Но после того, как мы вошли в Париж, вы, видимо, встречались с ним?" "После того как мы вошли в Париж, я беспробудно пил неделю. С нашими". "С кем именно?" "С Полом Роумэном, Джозефом Олсопом и Эрнестом Хемингуэем". "Роумэн сейчас работает в Испании?" "Его перевели к вам в конце войны". "Да, да, я его помню, я с ним беседовал в этом же кабинете. Он марксист?" "Он такой же марксист, как я балерина". "Вы просто не в курсе, он же ученик профессора Кана, а тот никогда не скрывал своего восторга перед доктриной еврейского дедушки". Так что ты у нас марксист, ясно? Потом алюминиевый спросил, тот ли это Хемингуэй, который писал репортажи про Испанию, я ответил, что он писал не только репортажи, но и книги. Алюминиевый сказал, что он читал что-то, но не помнит что, ему не нравится манера Эрни, слишком много грубостей, ужасная фраза, какой-то рыночный язык, и потом он слишком романтизирует профессию диверсантов, рисует над их головами нимб, это происходит от незнания жизни; "Я сам ходил в разведку во Франции в семнадцатом, - заметил он, - ползал на животе под проволокой немцев, чтобы выведать их расположения, я помню, как это было". Я заметил, что он, видимо, не читал "По ком звонит колокол", а только слышал мнения тех, кто не любит Эрни, а его многие не любят за то, что слишком популярен, как мне кажется, он ни в чем Джордана не идеализирует, наоборот даже. "Ну, бог с ним, с этим Хемингуэем, давайте вернемся к нашим делам, - сказал алюминиевый. - Что бы вас интересовало: консульская работа, политический анализ или изучение экономических структур тех стран, где вам, возможно, доведется работать?" Я ответил, что самое выгодное было бы использовать меня по той специальности, которой нас научили Донован и Даллес во время драки с нацистами. "Хорошо, - сказал алюминиевый, - я передам ваше пожелание руководству, позвоните в европейский отдел, скажем, в понедельник". |
