Loading...
Изменить размер шрифта - +

     Он отчетливо и как-то до страшного  явственно  помнил  тот  дождливый
день, когда в здешних  газетах  напечатали  речь  Черчилля,  произнесенную
"великим  старцем"  в  Фултоне;  бывшего  премьера  Британии    слушателям
Вестминстерского  колледжа  представил  не  кто-нибудь,  а  сам  президент
Трумэн, что придало этой  речи  характер  чрезвычайный;  протокол  и  есть
протокол,  в  одной  строке  подчас  заключена  целая  программа,  которая
готовилась  целым  штабом  политиков,  экономистов,    военных,    ученых,
разведчиков и философов в течение месяцев, а то и лет.
     Прочитав  речь  Черчилля  дважды,  Штирлиц  отложил  газету,   тяжело
поднялся со скрипучего стула (три стула стояли в его  конурке,  называемой
"номером", все три скрипели на разные "голоса") и вышел на улицу;  моросил
мартовский дождь, хотя небо  было  безоблачным;  люди  шлепали  по  лужам,
спрятавшись под парашютными  куполами  зонтов;  лишь  истинные  кабальерос
вышагивали без шляп, в легких пальто,  -  вода  не  пули,  это  нестрашно,
прежде всего следует думать о своем облике, непристойно прятаться от  чего
бы то ни было, от дождя - тем более.
     Он  брел  по  городу  бездумно,  не  в  силах  сосредоточиться  после
прочитанного, и  поэтому  совершенно  неожиданно  осознал  самого  себя  в
центре, напротив  американского  посольства;  в  большой  дом  то  и  дело
заходили люди, было девять часов,  начало  рабочего  дня;  он  остановился
возле газетного киоска, начал пролистывать газеты  и  журналы,  вздрагивая
каждый раз, когда  старенький  продавец  в  огромном  берете,  по-пиратски
надвинутом на глаза, один из которых был с  бельмом,  выкрикивал  истошным
голосом:
     - Читайте историческую речь Черчилля, он объявил войну Сталину!
     Штирлиц смотрел на американцев, которые входили в ворота  посольства;
были они высокие, крепкие, одеты словно в униформу:  тупорылые  ботинки  с
дырочками на носках, очень узенькие брюки,  узенькие,  в  ноготок,  узелки
галстуков, и короткие, а оттого казавшиеся кургузыми плащи,  как  правило,
бежевого или серых цветов.
     Они шли, весело  переговариваясь  друг  с  другом;  Штирлиц  старался
понять, о чем они сейчас говорили, и ему казалось - судя по выражениям  их
лиц, - что беседовали они о каких-то пустяках: кто рассказывал, как провел
уик-энд на Ирати, охотясь за форелью (в Испании не говорят "ловил форель",
ее здесь "охотят"); кто  делился  впечатлением  о  поездке  в  замок  Фины
Кальдерон под Толедо (совершенно поразительная женщина,  бездна  обаяния);
кто просто-напросто говорил, что левый ботинок жмет,  надо  занести  Пепе,
который работает на углу улицы, хороший мастер и берет недорого.
     И никто из этих людей - а ведь они были не простыми  людьми,  которые
ходят по улицам, сидят в кафе, сеют  хлеб,  поют  в  театре  или  лечат  в
клинике, - а особыми, приобщенными к касте политиков, - не  был  озабочен,
нахмурен, подавлен, никто - судя по их лицам -  словно  бы  и  не  понимал
того, что случилось вчера в Фултоне.
Быстрый переход