|
Пусть бы он там гнил заживо, нет ничего приятнее, чем наблюдать медленную гибель врага. Расстрел - это избавление, повешение - тоже избавление; если бы Гитлер попал нам в руки, его бы повесили, а это так несправедливо, его бы надо было казнить медленно, годами, надо было бы созвать консилиум садистов и поручить им придумать такую муку, которая бы заставила других гитлеров много думать, прежде чем начинать новый ужас, прежде чем говорить своему народу, что он - самый великий, самый справедливый, самый мужественный, что ему мешают евреи, или большевики, или банкиры, или - времена меняются - зулусы, христианские демократы, безработные, только не думай, мой народ, о том, что тебя обирают твои же единокровны, что именно они делают все, чтобы ты не стал мыслящей личностью, ограничивают тебя в правах на то, чтобы ты проявил себя там и в том, где ты можешь себя проявить, только не смей думать о том, что дьявол всегда таится внутри нас, это ведь так удобно для гитлеров делать себя вне критики, указуя перстом на виновных в народных невзгодах где угодно, только не в своем доме... - А что все-таки случилось, Пабло? - спросил Эронимо; (он называл Роумэна не "Пол", а "Пабло", по-испански); сегодня полковник был в нежно-голубом костюме; он менял их ежедневно, его гардероб, казалось, был составлен из всех цветов радуги; глядя на Эронимо, не надо было гадать, какой сегодня день: в среду он надевал синий костюм, в четверг - бежевый, в пятницу - салатный, понедельник был отмечен голубым, вторник - черным, в этот день он делал доклад руководству, - генерал Эспиноза был человеком старой закваски, долго жил в Германии, черный цвет почитал самым достойным для чиновника, мирился лишь с красным или голубым галстуком, да и то потому, что черно-бело-красное определяло цвет нацистского флага, а голубое - символ фаланги, очень патриотично. - Что? - рассеянно переспросил Роумэн. - Я не слышал тебя, прости... - Я спрашивал... У тебя какие-то неприятности? - Пока - нет, - ответил Роумэн. - Ты убежден, что данные нашего наблюдения не будут оформлены в документ, который придется доложить генералу? - Не думай об этом. - Я не могу об этом не думать, Эронимо. Я не хочу, чтобы об этом мероприятии знал кто-либо, кроме тебя. - Не исключено, что об этом узнают другие. - Кто именно? - Фернандес. - Тот, который сражался в "Голубой дивизии"? - Да. - Значит, об этом узнают его немецкие друзья? - Вряд ли. Его сын должен ехать в Нью-Йорк. Он мечтает дать парню ваше университетское образование. Да и потом сейчас не очень-то модно дружить с немцами... Заметил, пресса стала всячески подчеркивать, что мы были нейтральны во время войны? - Можешь пообещать Фернандесу помощь. |
