Впрочем, к ее удивлению и радости, к ней как то приехали эта самая тетка и сильно осунувшийся дед. Тетка по обыкновению ругала ее, а дед в основном скорбно молчал.

Келла она почти не видела. Рано утром он отправлялся, по видимому, в свой клуб и возвращался поздно вечером. Так что ни столовая, ни гостиная, не говоря уже о спальне, не были у них общими комнатами.

Такое положение вещей, вообще то говоря, не было чем то необычным. Особенно в высшем свете. Сколько мужей и жен так и жили годами, если не десятилетиями, обмениваясь изредка утренними приветствиями и еще реже желая друг другу спокойной ночи. В конце концов, убеждала себя Рейвен, что ей остается, кроме попыток соединить воедино разрозненные части своей неудачной жизни без участия в этом супруга. Его вмешательство могло бы, наверное, только ухудшить ее виды на будущее.

Но в поддержании подобного образа жизни был один изъян: ведь распространенная ею же легенда об их воссоединении с Келлом гласила, что причиной всего явилась глубокая, почти безумная любовь. Словом, налицо сугубо романтическая версия происшедшего. Однако если вскоре станет общеизвестно, что супруги нигде не бывают вместе, что он проводит все свое время вне дома, а она ждет его, как небезызвестная Пенелопа, – если эти слухи стремительно расползутся, то вся история их любви рассыплется, как карточный домик. Публика будет выведывать и разнюхивать, чтобы докопаться до истины. Это может вообще все повернуть по другому, в худшую сторону – и для Рейвен, и для ее семьи, и тем более для братьев Лассетер.

Впрочем, нельзя сказать, что Келл абсолютно забыл о существовании Рейвен. Вскоре ей стало известно, что он отправил своего поверенного встретиться с адвокатом ее деда. Необходимо подписать контракт, по которому за Рейвен в случае развода остается право сохранить полную финансовую независимость для себя и своих будущих детей, коль скоро таковые появятся.

Рейвен не обсуждала со своим дедом вопрос о наследниках, но старый лорд время от времени бросал фразы, говорившие, что он немало думает об этом. Даже куда больше беспокоится их возможным отсутствием, нежели скандалом вокруг Рейвен. Скандал, правда, не разгорается, но и не гаснет. Просто тлеет и может в любой момент вспыхнуть ярким пламенем.

– Я хочу, моя милая, – говорил старик, – чтобы мой род продолжился. Даже если не увижу самого продолжателя… Правда, – добавлял он жалобно, – меня страшит, что в его жилах может течь кровь убийцы…

Рейвен молчала: она не могла помочь деду ни в том, ни в другом. Тем более что сама до сих пор мало что знала о своем муже.

Кто мог знать о нем гораздо больше – так это молодой жуир и прожигатель жизни лорд Вулвертон, про которого ей говорила Бринн. С ним и решила поговорить Рейвен, для чего отправилась однажды на прогулку в его двухместном экипаже. Пусть посмотрят на них те, кого это интересует. Лишний раз убедятся, что она нисколько не боится появляться на публике, а ее не чураются самые завзятые аристократы.

Всем своим видом Джереми Вулвертон старался доказать именно это. Чему отчасти помогла и сама природа. Он был высок, гибок, светловолос, обладал беззастенчивым взглядом и наглой улыбкой, что привлекало к нему женские взоры. О Келле Лассетере он говорил без обычного суесловия, предупредив, что знает о нем не слишком много, но ценит за то, что он порядочен и умел в деле, которым занимается. А уж фехтовальщик вообще отменный.

– …Встречаемся мы нечасто, – говорил Вулвертон. – Его клуб один из лучших в Лондоне – высокие ставки в игре, но игра честная. Келл за этим следит строго. А в зале у Анжело он лучше всех держит в руках рапиру… – Смельчак подхлестнул лошадей, обогнал кого то, едва не задев, и продолжал: – Вообще таких, как он, называют бунтарями.