Был вечер. Но у кабинета господина Свечкина наблюдалась производственная суета. Ведущие инженеры пытались доказать Генеральному преимущество своих завиральных идей.

Тело, находившееся под защитой морпеха и десантника, с усталой обреченностью выслушивало оппонентов. Я вдруг понял, что наш подопечный единственный, кто не знает о беде.

Таки удар этот был хорошо продуман. Враг отлично осведомлен. О наших проблемах. Что наводит на недобрые мысли. О его присутствии рядом с нами. Или среди нас? Ничего, не таких ставили в рабоче-крестьянскую позу.

А вот что сказать господину Свечкину? О его невесте. Так и так, прошу прощения, вы, гражданин, в каком-то смысле вдовец. М-да. Неприятно. Всем нам будет. Однако лучше скажу я, чем какая-нибудь доброжелательная гнида.

— Товарищи, день рабочий закончен, — вмешался я в научный диспут. Михаил Данилович, ждет вас завтра. С нетерпением.

— Вот завтра не надо, — испугался.

— Тогда послезавтра, — и телохранители оттеснили Тело от народных масс.

Мы медленно пошли по коридору. На выход. Я помялся, но изложил суть проблемы. В деликатной форме. Мол, уважаемый Михаил свет Данилович, не удивляйтесь, если по приезду в усадьбу не услышите чарующих гамм.

— Почему? — удивился мой спутник. — Фора уехала к маме?

— В каком-то смысле. В смысле, уехала… — зарапортовался.

— Я не понимаю, — занервничало Тело. — Мы же договорились: сегодня в Большой или Малый, не помню, — взглянул на часы. — Вот, я совершенно запоздал. Даже на второй акт.

Не обучался я дипломатии в пансионатах Парижского предместья, вот в чем дело. Я сказал, что Фора, к сожалению, не успеет не только на второй акт (театральный), но и на третий тоже. Почему? Потому, что её нет. Она уехала к маме? Нет, хотя в каком-то смысле уехала.

— Что вы морочите мне голову, — взбеленился Свечкин. — Где она? Сбежала с другим?

— Нет.

— У неё недостача в буфете?

— О, Боже! Михаил Данилович?

— Тогда в чем дело?

Я ответил. И неудачно. Мой собеседник рассмеялся — он всегда подозревал: я люблю черные шутки.

— Михаил Данилович, это правда, — развел руками. — Война, её нам объявили. Кто, зачем, почему не знаю. Пока.

— Господи, — остановился, поверив наконец. — Ее за что? Они с ума сошли?

— Война, — выдохнул я.

— Война? — с недоумением повторило Тело. — Против нас? Кто? Мы же… как там у вас говорится… на крыше?

— Под крышей, Михаил Данилович.

— Вот именно.

И в этот критический момент дверь одного из кабинетов распахнулась и оттуда выпала… Анна, моя младшенькая сестричка.

Такие вот случайности происходят исключительно у тех графоманов, у коих открыт оффшерный счетик на солнечном острове Кипр, но чтобы в жизни?

Более того, создавалось впечатление, что мадам вырвалась из доменной печи. Она была потная, как мышь, и находилась, извините, в одном неглиже. Очень красивом. Черном и ажурном, как дворянский фамильный вензель.

— Привет, — кивнула нам. — Где тут пожурчать можно?

— Там, — отмахнул рукой в глубину коридора. — Как дела-то?

— Пока бьемся, крекер вроде хорошо стоит, — и с необыкновенной грацией (на высоких каблуках) удалилась туда, где журчали клозетные ручейки.

Последнюю фразу сестричка произнесла невнятно. Каждый из присутствующих услышал то, что хотел услышать.