А у нас? Мир и покой. Нет, заблуждаюсь, действие было, грустное и печальное: похороны Форы.

Помню, мелочил теплый дождик. Как в таких случаях пишут: сама природа оплакивала невинную жертву. Капли на румяном, кукольном лице искрились алмазной крошкой.

Заштатное деревенское кладбище с деревянной церквушкой было окружено автомобильным стадом. Прибыли все, кто знал живую Фору. И чувствовал свою вину за её гибель.

Девочки из «Авроры» помогали маме, сельской учительницы русской словесности. Глядя на маму, нельзя было и предположить, что у неё такая дочь — была.

Мама не задавал никаких вопросов. Хотя у неё и была такая профессия спрашивать. А какие могут быть вопросы? На кладбище.

Хотя и не понимала, почему её девочке, повязанной батистовым платочком, оказывают такие почести. Камерный оркестрик, ореховый гроб, похожий на футляр виолончели, цветы, молодые лица, прощальный дождь, отпевание…

Мои мальчики вынесли гроб из церкви — закрапал дождик, но никто не попросил закрыть гроб. Все понимали, где-то в плотных сетях деревьев плутает прекрасная молодая душа, прощающаяся с телесной оболочкой, тоже прекрасной и невинной.

Господин Свечкин вымолвил нечто невнятное о молодости, вечной музыки и несправедливой судьбе. Затем скорые и умелые могильщики опустили гроб на канатах в могилу. Из неё бил крепкий дух холодного чернозема. И через несколько минут все было закончено.

Хекая и каторжно дыша, могильщики заполнили яму. Поднялся земляной холм, его надежно охватили венками и цветами. Получился жизнелюбивый по цвету шалашик. Если бы только не знать, что под ним находится…

Горько. Больно. Удар был нанесен расчетливый. Ничего так не угнетает, как нелепая смерть беззащитного человека. Не уберегли, потому что мысли не допускали. В самые омерзительные времена убивать женщин, детей и зверей было западло.

Тот, кто объявил нам войну, уверен: в этой кровавой бане он выйдет победителем. На это отвечаю — я тоже объявляю войну.

Нам отступать некуда — за нашей спиной смиренное сельское кладбище и шалашик из цветов. И портрет под стеклом — юной, бесстрашной и счастливой школьницы с кокетливым бантом, похожим на обесцвеченный нимб.

Некуда отступать, промолчали мы, поминая рабу Божiю Фору. Пусть земля ей будет пухом. Amen!

Мы вернулись в город. Я собрал группу и предупредил, что отныне выполняется лишь мой приказ. Беспрекословно. Каким бы он ни был. И никому не доверять. Какие будут вопросы? Мальчики помялись — нет вопросов. Ну и хорошо, сказал я, начинаем оперативные действия. При этом выполняются прямые обязанности по охране Тела.

Мой оперативный план предусматривал планомерную осаду банковских крепостей г.г. В.Утинского, Дубовых и Гольдмана.

Главная цель — прояснить ситуацию с «прокруткой» динаров и, по возможности, проверить службы безопасности банков. Не грешны ли они перед обществом? И нами?

Работы много. Но мы спецбойцы или кто? Необходимо продумать четкую систему взаимозаменяемости, связь, подстраховку и так далее.

Прессовать противника, пока он не совершит ошибку — роковую. А там действовать по обстоятельствам. То есть врага будем бить на его территории, как завещал великий Сталин.

На том и порешили. Единогласно. При одном воздержавшимся. Подрывник Олежек предложил взорвать все к известной матери. И никаких проблем. Я пообещал подумать над этим интересным предложением.

Через день план начал воплощаться в жизнь. Не буду подробно описывать все наши необходимые действия. Съем информации шел от использования стандартных жучков в трусах банкиров до лазерных установок, пробивающих бетон, бронь и керамические зубы.

И чем больше информации поступало, тем сильнее у меня возникало впечатление, что нас дурят — и дурят самым откровенным образом.

Все вроде было по-настоящему.