… Белорусский вокзал встретил нас привычной сутолокой, продажей биг-догов имени Б.К., и пончиков имени Моники Л., пряными запахами из сортира, азартными носильщиками и радиоголосом, сообщающим об убытии скорых поездов в ультрамариновую даль родины.

Наша группа окружила тотальным вниманием господина Моргулица и двух его телохранителей, похожих комплекциями на хозяина. Этакие три толстяка, от коих полуголодный народец на перроне шарахался, как от чумы. Ведь последнее отберут, жировые тресты, даже худую отечественную куру.

Наконец под старую крышу, держащуюся на чугунных подпорках, известных всем по кадрам кинохроники, закатил состав. От него так смердило французским парфюм-унисекс «Пако», что я тотчас же догадался, в каком вагоне находится ожидаемая обществом персона. В вагоне № 7. И если бы оттуда выпал президент France, решивший инкогнито посетить таинственный северный край, я бы удивился меньше, чем от явления дамы постбальзаковского возраста. Особа была мелковата по росту, да на чудовищных каблуках, отчего зад её находился на уровне глаз носильщика, который старательно толкал тележку, забитую коробами-коробками-коробочками. Труженик перевоза вещей точно держал маршрут по вихляющим ягодицам и плодоягодно облизывался, подсчитывая будущий барыш. Личико же Кларисы, буду весьма не оригинален, напоминало печеное яблоко, извлеченное из брюха рождественского гуся. Крашеные же стрептоцидом волосы, губки сердечком, вздернутый носик, как у мопса, которого она держала в руках, — все это превращало тетку в исчадие ада. А голос! Более омерзительного визга я не слышал. Что-то похожее на пение павлинов в предрассветный час, когда сон самый сладкий. Мопс был на подпевках — нервный, с выпученными зенками. Как у хозяйки. Люблю зверей, но эту тварь шарахнул бы о чугунный столб — без сожаления. И ещё кое-кого.

У авто приключился скандал. Честный малый в фартуке и фуражке с гербом СССР ожидал получить прибыль, однако в результате своих справедливых пролетарских требований получил ушиб головы не без помощи телохранителей, а в качестве чаевых — мопс оросил ему МПСовскую штанину.

— Отъедрись от меня, пузан! — визжала супруга на супруга. (Привожу перевод.) — Ты меня уже заеп`пс, в смысле, заставил нервничать, ненаглядный. Вот тебе, мудак, подарок от такого же мудака месье Жака и отвали… известно куда! А я поехала к папульке, ха-ха! — и всучила муженьку праздничную коробку, похожую на обувную. (При этом я вздрогнул. И вся группа тоже.)

— Послушай, радость моя, — пыхтел брюхан, лихорадочно кидая к солнцу монету, — я же к тебе всей душой…

— Да пошел ты, козел!.. — радость так вопила, что привокзальная публика решила: снимают кино о новых трахнутых русских и начала подтягиваться к месту событий. — Купи, колода, вакуумную помпу и тренируй член, а потом с душою, — и плюхнулась в таксомотор. На дурно завизжавшего мопса. — Ай, прости, масюсичка! — И шоферюге. — Вперед и с песней, блядская харя! Плачу кувейтскими динарами!!!

Таксо исчезло со скоростью звука. Все с облегчением перевели дух. И главный герой, и публика в партере, и наша группа.

Гражданин Моргулиц с мукой на обвислых щеках втиснулся на заднее сидение Volvo — держал в руках подарочный короб с голубеньким бантиком. Не от голубого месье Жака-Жана? Один из телохранителей примостился рядом с водителем, а второй побежал в резервную машину. И через минуту кавалькада выезжала на проспект. И казалось: объявлен антракт между драматическими актами.

Ан нет. Акт последовал почти сразу. Сначала аппаратура отметила странный звук, точно депутат прихлопнул подарочную коробку, как это часто делают детишки-кибальчишки на улицах, наступая на бумажные стаканчики.