Каламадеа взглянул на нее, на Меро, снова на нее.

– Итак, двое за Дирика, один за Джамала, один воздержался.

Он обернулся к Меро:

– Можешь ли ты сказать еще что‑нибудь в пользу Джамала или мы тебя переубедили?

Меро задумчиво потер переносицу.

– Да я в общем‑то не особенно стою за Джамала, – сказал он наконец. – Если вы двое так настаиваете на том, чтобы обратиться к Дирику, то я согласен.

Он скроил пренебрежительную мину.

– В конце концов, несмотря на то что я куда больше вашего знаю о жизни в эльфийском поместье, вы куда больше моего знаете о том, как распознать тайные намерения человека по его словам и поступкам.

– Я целиком и полностью за Дирика, – твердо сказала Шана. Каламадеа кивнул.

– Ну, значит, пойдем к Дирику, – согласился Меро. – По крайней мере, он не такой страшный, как Джамал. А то мне все кажется, что Джамал вот‑вот выкинет что‑нибудь неожиданное – и скорее всего неприятное.

– Это может быть еще одним признаком того, что он человек немирный, – заметил Каламадеа.

Шане не пришлось ничего добавлять – сама она сказала бы, что Джамал небезопасен: он явно подвержен молниеносной перемене настроений, хотя ей самой такого видеть и не доводилось.

– Ну, а теперь сменим тему. Удалось ли кому‑то из вас выяснить, почему на этих людей не действует ни людская, ни эльфийская магия?

Каламадеа беспомощно развел руками:

– Я в полном недоумении! Никогда еще не сталкивался ни с чем подобным. А ведь я старше любого из старейших эльфийских лордов! Я могу мысленно общаться с тобой, Шана, и с Тенью, но я не могу коснуться мыслей никого из Железного Народа. Я по‑прежнему могу изменить форму скалы, но ошейник не поддается магии. И облик сменить я тоже не могу. Ладно, мысленное общение – это почти человеческая магия, и я понимаю, как они могут ему воспрепятствовать, но как они могут заблокировать способность менять облик и форму предметов? Это ведь чисто драконьи штучки! Просто руки опускаются.

Шана печально кивнула. Все ее собственные эксперименты тоже окончились ничем. Как и попытки Меро.

– Кельян понятия не имеет, как они это делают. И я до сих пор не замечала, чтобы кто‑то специально колдовал, чтобы заблокировать нашу магию. Я тоже в недоумении.

– Эти ошейники – очень древние, – негромко заметил Кеман.

Шана удивленно обернулась к нему.

– Откуда ты знаешь? И вообще при чем здесь это?

Кеман пожал плечами.

– Ну, совсем новыми они быть не могут. Они железные, а мне приходилось слышать, как люди жаловались, что им уже в течение нескольких месяцев не удается добыть ни угля, ни металла. К тому же, если присмотреться к ошейникам, заметно, что они порядком стерты, так что, похоже, ими пользуются уже не первую сотню лет. На самом деле, мне думается, что первоначально они предназначались не для людей и не для эльфов, а для животных – крупных собак скорее всего. Они наделяют некой защитой от подчинения или использования магии против того, на ком они надеты. И, похоже, это все. Ведь мы по‑прежнему можем общаться мысленно – мы только не можем читать их мысли. А больше мы ничего и не пробовали, кроме как менять облик и лепить камень. Лепить камень получается…

Шана медленно кивнула.

– Значит, по‑видимому, наша магия не действует из‑за того, что они делают что‑то для себя, а вовсе не из‑за ошейников?

– Да. Если не считать того, что на ошейники магия тоже не действует,

– согласился Кеман. – Во всяком случае, мне так кажется.

– Видимо, именно поэтому эльфы по‑прежнему могут творить свои иллюзии, хотя на них точно такие же ошейники, – размышлял вслух Каламадеа.