|
На другой день, к вечеру, Екатерине подали от Елизаветы Воронцовой письмо со всепокорнейшей просьбой навестить ее, болящую, для неотложных переговоров о наиважнейшем деле. Екатерина, сгорая любопытством, переломила себя, пошла. Двадцатипятилетняя Елизавета Воронцова, неприбранная, с распущенными волосами, лежала на кровати и плакала. - Вы больны? - спросила Екатерина и присела возле нее. Та схватила ее руки, с отчаянием сжимала их, покрывала поцелуями. - Чем вы больны? - Я вас очень прошу, - ответила Елизавета, - сходить к Пьеру и умолять его от моего имени, пусть он отошлет меня к отцу... Здесь, во дворце, мне тяжко. Пьера окружают гады, подлизы, шпионы, я вчерась у Шереметевых и Пьера ругала и его приятелей ругала... Он, пьяный, стал шуметь и, в отместку мне, пытался арестовать моего отца. Сходите к нему, бога ради! - Прошу вас, - сухо сказала императрица, - для сей комиссии избрать кого-либо другого... Чаю, попытка моя была бы государю досадительна... - А так ему и надо! - со злостью приподнялась Елизавета на локте. - Нет, умоляю вас, мне больше некого просить. Часу в седьмом, когда зажгли огни во дворце, Екатерина пошла к Петру. Он был в шлафроке, взад-вперед ходил по комнате, лицо сонное, дряблое. - Здравствуйте, - сказал он, схватился за щеку и, пососав больной зуб, сплюнул в песочницу. - Я изумлен... Вы так редко ко мне... - Если вы дивитеся моему приходу, то еще более удивитесь, когда сведаете, с чем я пришла, - сказала Екатерина. - Очень прошу вас, говорите, - сказал Петр. После вчерашней баталии он чувствовал себя пред Екатериной виноватым и хотел быть с ней отменно вежливым. Однако мысль, что он неограниченный монарх и, стало быть, никто не смеет читать ему нотации о любом его дебоширстве, что Екатерину он не любит и не может любить, мысль, что Павел, вполне возможно, не его сын, а пригульный, - все эти соображения быстро отразились на его актерской, до чрезвычайности подвижной физиономии: углы губ обвисли, лицо стало кислым и капризным. Однако большие глаза его вооружились встречным огнем против блестевших насмешливой энергией темно-голубых глаз императрицы. - Я готов... Я слушаю. Тогда Екатерина, изложив причину своего визита, передала ему просьбу Елизаветы Романовны. Петр удивился: "Повторите, мадам", - сухо сказал он. Екатерина повторила. Вошли генерал-полковник Мельгунов и шталмейстер Лев Нарышкин, приближенные Петра. Государь рассказал им о всем, только что услышанном, просил совета. Обсуждали положение очень долго. Екатерина устала. - Ваше величество, - адресовались к Петру Мельгунов с Нарышкиным, - пускай Елизавета Романовна изволит ожидать ответа лично от вашего величества. - Да, да! - обрадовался Петр. - Я так и думал... Мадам! - в совершенно недопустимой по этикету форме обратился он при посторонних к Екатерине, будто к простой женщине. - Вы слышали, мадам? Так и передайте Романовне. Придворные переглянулись. Разгневанная столь неучтивым обращением с ней государя, Екатерина вышла. От Петра к Елизавете Воронцовой и обратно шмыгали взад-вперед Мельгунов и Нарышкин. Так продолжалось до одиннадцати вечера, когда направился к ней сам Петр. При его появлении она и не подумала встать. Вчера заушенный ею Петр все-таки поклонился ей. Та не пожелала ответить на поклон. Чтобы досадить ей за вчерашнее, Петр вызывающе отхаркнулся и плюнул на ковер из обезьяньих шкурок, затем позвякал шпорами, накопил в сердце злобу, прокричал: "Извольте оставаться во дворце до особого моего распоряжения! Молчать, молчать!" - и, как угорелый, побежал вон, опаски ради косясь через плечо, как бы эта пышногрудая бабища снова не посунула его в загривок. |
