|
Екатерина не участвовала в пьяных куртагах, она сказывалась больной и подолгу проводила время на глазах у публики, поклонявшейся гробу почившей императрицы. Екатерина прилагала все силы к тому, чтобы заставить забыть, что она иностранка. "Султанша" же от Петра Федоровича не отставала, нередко возвращалась в свои покои тоже под хмельком. 5 Вскоре меж Петром и "султаншей" опять стряслась ссора из-за юной какой-то прелестницы-мэнады. "Султанша" прегрубо оскорбила Пьера действием, Пьер бросил в нее дымящуюся глиняную трубку с табаком и убежал. Но через полчаса, подкрепившись выпивкой, вновь явился, стал ласкаться к Елизавете, называть ее душечкой, толстушкой, сдобненькой Психеей и еще как-то очень нежно. Лежавшая в постели "султанша" прослезилась. Прослезился и Петр. Он стал жаловаться на свою судьбу, что он в этой страшной России всем чужой, что единственный верный друг его - это вот она, сердешная Романовна. "Султанша" расчувствовалась, скривила алый ротик и заплакала. Заплакал и государь, присаживаясь на край перины. Плача, он сбросил на пол парик, отер слезы наволочкой в кружевах и, рыгнув от чрезмерной выпивки, жалобно сказал: - А ты, Романовна, обижаешь меня... Даже... даже... - он хотел сказать "даже бьешь меня", но язык не повернулся. - А ведь я - император. Пьяная Романовна почувствовала в голосе Петра искренность и боль, ей стало жаль его, она широко открыла глаза и, сознав свою великую пред ним вину, собралась разразиться рыданием. - Поверь, Романовна, Катьку я заточу в монастырь, тебя возведу на престол, вопреки и всему и всем поставлю тебя императрицей. Я характером в деда моего, Петра Великого. Только пожалей меня. Тогда Романовна уткнулась румяным лицом в подушку и от внезапной радости громко, вприхлюпку, зарыдала. Зарыдал и самодержец. Он обхватил ее за тугие обнаженные плечи, стал целовать, ублажая обещаниями: - Ты моя отрада, ты моя ненаглядная жена. Она поискала платок, не найдя его, высморкалась в простыню с орлами, сказала, целуя Петра: - Разденься. Я пособлю тебе. Он с усилием поднялся, с еще большим усилием сел на диван, вытянул ноги. Полнотелая, босоногая "султанша" в тончайшей рубахе с орлами уцепилась за ботфорт и сначала легонько, потом все сильней и сильней стала тянуть его с ноги Пьера. Он пучеглазился, как мопс, крепко цепляясь за диван. Она дважды стаскивала Пьера с дивана на пол, вспотела, раскраснелась, но сапог ни с места, как припаян. - Ты много пьешь, дорогой Пьер. У тебя запухли ноги, - сказала она. Он пошел разуваться к себе: "Я сейчас вернусь, голубушка Романовна". Проходя мимо караула, притворился трезвым, не шатался. Часовые замирали, носы вверх, ели владыку взглядом. В дверях император все-таки ударился сначала правым, затем левым плечом в косяки. - Гудович, разуться мне, - веселеньким голосом сказал он дежурному адъютанту. Пришли три дюжих камер-лакея. Царь сел в крепко привинченное к полу массивное кресло, вполне приспособленное для операции. - Дозвольте, ваше императорское величество, - сдерживая бас, сказал ставший сзади кресла великан-лакей Митрич, - плешивый, борода большая, рыжая, с проседью (не в пример прочим, за его заслуги ему разрешено носить бороду). - Дозвольте ручки... Сидящий в кресле император, чуть приподнял локти. Митрич почтительно обхватил его длинным полотенцем через грудь подмышки и, намотав концы полотенца на свои здоровецкие руки, приготовился править императором, как лошадью. |
