|
Чтобы досадить ей за вчерашнее, Петр вызывающе отхаркнулся и плюнул на ковер из обезьяньих шкурок, затем позвякал шпорами, накопил в сердце злобу, прокричал: "Извольте оставаться во дворце до особого моего распоряжения! Молчать, молчать!" - и, как угорелый, побежал вон, опаски ради косясь через плечо, как бы эта пышногрудая бабища снова не посунула его в загривок. На следующий день вечером к Екатерине заявился Петр с Нарышкиным и Мельгуновым. Все трое под хмелем. - Разрешите нам, ваше величество, - гримасничая, начал император, - разрешите принесть жалобу на Елизавету Романовну. - Сдается мне, сие не по адресу: я не отец ее, не дядя и не супруг, - подчеркивая "не супруг", ответила Екатерина. Молодая женщина была прекрасна в этот вечер. Она только что окончила любовную записочку Григорию Орлову. Темно-голубые глаза ее мерцали еще неостывшими восторгами, излитыми в кудрявых строках на розовой ароматной странице. Государь с придворными принялись наперебой бранить Елизавету Воронцову: она груба, она лицемерна, она лишена вкуса и женского обаяния, и прочая, и прочая. - Что вы на это скажете, ваше величество? - прерывали частыми вопросами свои двусмысленные речи царь и оба его друга. Екатерина сразу поняла их смертельное желание втянуть ее в этот разговор. Но она молчала. Петр стал злиться. - Нет, вы представьте себе, ваше величество, - развел он руками и оттопырил взнузданные губы. - Я ее пожаловал в ваши камер-фрейлины, а она, вообразите... она отказалась надеть ваш портрет, а пожелала иметь портрет мой... Ну, как сие расчесть? - он глядел в глаза жены, ждал: вот-вот Екатерина рассердится на Воронцову, насупит брови, топнет. Но Екатерина, к огорчению его, приняла это известие со смехом. - А вам, ваше величество, не ведомо, - проговорила она, - что женщины зело капризны и в сердечных выборах своих руководствуются скорей чувством, нежели разумом? - Да, но этим она оскорбила вас, мой друг, и меня, императора, - он погримасничал, поморгал правым глазом и круто повернулся: - Пойдемте, господа! Все трое удалились. Брыластый Лев Нарышкин, имевший кличку "шпынь", то есть балагур, затейник, вскоре вернулся к покоям Екатерины и помяукал возле двери (он любил мяукать кошкой или кукарекать петухом). Его впустили. С оттенком упрека, но с заискивающей улыбкой на бабьем, густо напудренном лице он стал нашептывать царице: - Ваше величество изволили упустить отменную оказию выгнать эту особу из дворца вон. Мы с Мельгуновым много к этому положили стараний, а вы не изволили воспользоваться. - Она для меня безразлична, эта султанша, - ответила Екатерина, не без удовольствия прислушиваясь, как хорошо прозвучало удачно найденное слово - "султанша". Нарышкин выпрямился, низкий отвесил поклон и вышел. Между тем "султанша" весьма крепко устроилась во дворце и в сердце государя. Она стала пользоваться всяческим поводом унизить Екатерину и выдвинуть себя. Все оскорбления переносились Екатериной молча. А во дворце или где-нибудь у новых подлипал-приятелей всякий день случались прескверные истории. За ужином с изрядным возлиянием Бахусу нередко были громкие скандальчики. Новый царь-самодур в пьяном виде приказывал арестовывать то одного, то другого из гостей, иных же угодивших ему нахалов приближал к себе тут же и, на зависть прочим, награждал орденами. - Молчать, молчать! - обычно покрикивал захмелевший Петр, но и без того все молчали. |
