|
Теперь Елизавета может веселиться и спать спокойно. Но тут произошло нечто для "несчастнорожденного" Ивана совершенно трагическое. Попал в лапы страшной Тайной канцелярии тобольский посадский человек Иван Зубарев и на допросе под лютой пыткой показал: в 1755 году он ездил с товарами беглых русских купцов в Пруссию. Там его завербовали в прусскую гвардию и послали обратно в Россию, в раскольничьи скиты, с ответственным политическим наказом: "Уговори-де раскольников, чтоб сами склонялись к нам, пруссакам, и помогли вступить на престол Ивану Антоновичу. Ты подай только весть ему, а мы в будущем, в 1756 году подошлем к Архангельску корабли под видом купечества, чтоб выкрасть Ивана Антоновича. А как мы его выкрадем, то сделаем-де чрез раскольничьих старцев бунт, чтоб возвести Ивана III на престол. А как сделается бунт, то мы, "пруссаки, придем-де с нашим войском к русской границе". Узнав о столь опасном умысле Зубарева, Елизавета сразу лишилась сна, веселости и аппетита. И тотчас - высочайшее повеление: немедленно переправить Ивана в Шлиссельбург к вечному заточению в крепости. Сержант лейб-компании Савин вывез его в глухую ночь тайно от отца. В Шлиссельбурге надзор за Иваном поручался капитану Шубину. В инструкции, между прочим, говорилось: "Кроме вас и прапорщика, в ту казарму никому не входить, чтоб арестанта видеть никто не мог. Вам в команде вашей отнюдь никому не сказывать, каков арестант, стар или молод, русский или иностранец, о чем подтвердить под смертной казнью, коли кто скажет". "Узнику без имени" было в это время шестнадцать лет. Шлиссельбургский каземат, где сидел Иван, узкий, длинный, пол каменный, стекла единственного окна закрашены белой краской. Кровать, ширма, стол, скамья, табуретки. В переднем углу образ богоматери, пред ним лампадка. На полке груда церковных книг в кожаных переплетах. Каземат плохо проветривался, солнце здесь никогда не бывает, затхлый полумрак, холодная сырость. Узник среднего роста, тонок, волосы длинные, лицо необычайно бело, болезненно, нос большой, глаза окружены нехорошими тенями, в них временами гнев, но чаще они задумчивы. Кафтан, камзол, штаны грубого синего сукна, чулки темные, башмаки с пряжками, на каблуках подковы. 3 Идут годы. Наступает 1759 год. Узнику девятнадцать лет. Ежегодно на рождество и пасху к нему приходит священник, служит молебен. Узник прикладывается ко кресту, вопрошает с жаром: - Скажи, отец, кто я? - Раб божий, - робко отвечает священник, торопясь уйти. - Врешь, старик, врешь! - в безумии кричит узник. - Я принц!.. Я здешней империи повелитель... Стой, старик! Но священник уже успел выскочить, вбегает сменивший Шубина капитан Овцын, с ним - прапорщик. Узник бросается на них: - Опять, опять игемоны?! Слуги ада... Кто я? - Безыменный узник, - с волнением отвечает Овцын и пятится от наступающего на него страшного и жалкого Ивана. - Палач... Молчи!.. Я размозжу твою башку. Я задушу тебя! - За сие ответишь, - возражает Овцын. - Тебе за это самому отсекут голову. Глаза узника ширятся, рот открыт, перед узником встают воспоминания. - Голову? - подавленно и тихо переспрашивает он. - Моя голова и так давно отрублена... Бедная голова моя... - он вскидывает широкие ладони, стискивает ими виски и расхлябанно, шатаясь из стороны в сторону, идет к своей кровати, с грохотом отбрасывает ногой ширму, валится на кровать лицом в подушку и начинает выть, как зверь. |
