|
- И собрал нас, почетных прихожан, митрополит Арсений на первой неделе великого поста в Белую палату. "Ну, - говорит, - православные, по милости нового царя нам, монахам, с голоду умирать. Например, - говорит, - воевода ростовский Петр Протасьев был распален указом царским, тотчас по всем вотчинам монастырским опечатал все житницы, оставив меня со всем духовенством без пропитания, всем нам идти нищими по миру. О-хо-хо, о-хо-хо... Да этак, братия, - говорит владыка, - и турецкий султан не поступил бы со своими подданными, как дозволил себе царь православный. О-хо-хо, о-хо-хо... Царь жизнь нашу приводит к стенаниям и горестям..." Тут владыка Арсений прослезился, и мы все от мала до велика заплакали. Хозяин-мясник, слушая земляка, тоже заплакал, затряс головой и засморкался в ручник. - Я владыку Арсения знаю, я его знаю... Горячий, справедливый пастырь, - сказал он и предложил выпить с горя крепчайшей тминной. Хозяин с огородником пили рюмками, Митрич пил стаканом. - И вот, други мои, - опять заговорил Андрей Иванович, закусывая соленым, с чесночным духом, огурчиком, - и достает владыка из-под рясы бумагу и оглашает жалобу в Сенат, написанную по-латынски и по-русски зело умственно и плачевно. "Вот, - говорит владыко-митрополит, - сию бумагу острого и высокого рассуждения я завтра же отправлю с иеросхимонахом Лукою в Санкт-Петербург". - Я хорошо вестен, что с сим старцем Лукою содеялось и как Петр Федорович его обласкать изволил, - прогудел красный от лихого пития царев лакей. - Погодь, погодь, Митрич. Дай досказать, а ежели навру, поправишь. И вот, други мои, минуло с того времени два месяца. И возвращается из Питера наш иеросхимонах Лука чуть жив и докладывает митрополиту ростовскому Арсению: "Вручил, - говорит, - аз грешный оное прошение во царские его величества руци, припав к стопам его, в Сенате, весь генералитет тут был, и обер-секретарь с расстановкой то прошение огласил. Тогда его величество пришли в сугубый азарт, закричали на меня гласом велиим, затопали: "Вон! Вон, бородатый козел! В крепость! Молчать, молчать!" Меня тут сразу из ума вышибло, покачнулся и врастяжку на пол повалился. И закатали меня за сию бумагу острого и высокого рассуждения на шесть недель на хлеб и на воду в Невский монастырь под караул..." Секлетинья поросенка с кашей подала. - А ну, расскажи, Федор Митрич, как же государыня-то молодая, она-то что? Ведь ты денно-нощно возле царской семьи трешься, поди много знаешь. Не таись, люди свои... - Много знаю, да мало болтаю, - приосанился Митрич, но пьяная голова его клонилась. - А кабы болтал, давно бы на каторге в Сибири был. - Он помолчал, покряхтел, для отрезвления понюхал табачку. Огородник с хозяином уставились в его усатый рот, ждали откровений. - Государыня тихо-скромно себя соблюдает, жительствует от царя в особых покоях, а царь все с Лизаветой Романовной... Она привязала царя-то к себе, как коня к столбу. Все с ней да с ней блезир ведет... - Блезир? Ишь ты, - прищелкнул языком огородник. - А государыня по их пьяным куртагам не ходит, а сидит смирнехонько да тихомолком дело делает. - Тихомолком? Ишь ты... Хозяин положил Митричу поросенка с кашей. Митрич тяжело задышал, расстегнул пуговки штанов, принялся за поросенка. - Да, да, - сказал хозяин. - А чем-то попахивает в воздухе таким-этаким... Быть смуте!.. Вот только как бы государыня не сплошала и не угодила в монастырь. |
